Россия! Встань и возвышайся!

Рождение, жизнь, смерть.

Для многих в этих словах заключено все содержание человеческого бытия. Но тогда человек не слишком отличается от любого живого существа: он только сознательно стремится к тому, к чему животное стремится инстинктивно. Жить как можно дольше, оставаясь здоровым – для многих в этом и состоит смысл жизни. Однако человек есть нечто большее, чем животное. И потому есть четвертое слово, которое выражает смысл именно человеческой жизни. Это слово – возрождение.

Что такое – возрождение? Буквально это слово означает второе рождение; от латинского renasci – родиться снова – произошло название эпохи Возрождения, или Ренессанса, когда оформилось стремление к возрождению античного искусства. Очевидно, что речь шла не о создании какой-то копии или двойника Античности. То, что происходило примерно в 1400 – 1600 гг., было рождением нового искусства в духе античности [1: 412]. Именно это «в духе» дает ключ к пониманию возрождения как культурно-исторического явления.

Наша тема – русское национальное возрождение; а потому спросим: в духе какой эпохи должно происходить сегодня русское возрождение?

Здесь мы оказываемся перед непростым выбором. Русское прошлое неоднородно. В нем нетрудно выделить пять весьма несхожих эпох: домонгольскую Киевскую Русь, монгольское иго, Московское царство, императорскую Россию и Советский Союз. Сегодня мы находимся на шестом этапе – в постсоветской России, но этот этап еще не завершен, еще не приобрел собственной определенности, а потому и характеризуется своим отношением к предыдущему этапу, как этап «после СССР».

Можно, конечно, вообще уклониться от выбора под двумя предлогами. Кто-то скажет, что незачем ориентироваться на ту или иную минувшую эпоху, а надо созидать Новою Россию ab initio, то есть начинать сначала. Может быть, и так. Но в этом случае бессмысленно говорить о возрождении, тогда нужно какое-то другое слово. Кроме того, на примере советской власти, которая тоже хотела начать все сначала, разрушив все до основанья, мы должны осознать всю бесперспективность исторического нигилизма. Несмотря на громадные усилия, на колоссальные человеческие жертвы, на создание сверхмощного государства, советский период исчерпал себя за время жизни одного человека, за библейские 70 лет.

Есть и другая возможность отделаться от конкретной исторической преемственности. Можно заявить, что мы должны творчески освоить то лучшее, чтобы было на разных этапах русской истории. Подобную позицию фактически заняла сегодня верховная российская власть, и ее неспособность сформулировать внятную идеологию говорит сама за себя. Это и понятно: эклектика ведет не к принципам, а к беспринципности.

Поэтому остановимся на том, что стремление к национальному возрождению предполагает преемственность к определенной эпохе национальной истории. Опять-таки, может последовать возражение, что вряд ли целесообразно ориентироваться на давно минувшие эпохи. Но и это возражение – следствие атрофии исторического мышления. Да, многое устаревает, притом относящееся не только к далеким эпохам, но и к той эпохе, в которую мы живем. Но дух не устаревает, какая бы дистанция ни отделяла нас от его носителей. Так, один из самых самобытных представителей русской литературы, замечательный прозаик и еще более замечательный поэт А. К. Толстой признавался в одном из писем: «Я не горжусь, что я русский, я покоряюсь этому положению. И когда я думаю о красоте нашего языка, когда я думаю о красоте нашей истории до проклятых монголов и до проклятой Москвы, еще более позорной, чем самые монголы, мне хочется броситься на землю и кататься в отчаянии от того, что мы сделали с талантами, данными нам Богом» [2: 281]. Из этих слов ясно, что автор «Князя Серебряного» никоим образом не был национальным нигилистом, но его национальные идеалы были всецело связаны с Киевской Русью. Герой его единственного романа – типичный древний русич, смелый и прямодушный, занесенный в «проклятое» царствование Ивана Грозного.

Казалось бы, что уж монгольское иго не может вызывать в русском человеке теплых чувств. Как бы не так. Так называемые евразийцы, от Н. С. Трубецкого до Л. Н. Гумилева, воспевали этот мрачный период русской истории, утверждая, что «то современное государство, которое можно назвать и Россией, и СССР (дело не в названии), есть часть великой монгольской монархии, основанной Чингисханом» [3: 213]. Показательны и сугубо современные попытки изгнать из школьных учебников само понятие татаро-монгольского ига, якобы «придуманное при Сталине» [4], (хотя его нетрудно найти в трудах И. Д. Иловайского, С. Ф. Платонова и других отечественных историков).

О Московской Руси и говорить нечего. Идеология, которую ее создатели, ранние славянофилы, предпочитали называть «московским воззрением», востребована и по сей день. В числе ее адептов оказался и А. И. Солженицын; правда, с характерным для него отрицательным пафосом, он больше упирал на ожесточенную критику «петербургского периода», чем на апологию Московского царства [5]. Впрочем, и апологетов хватало и хватает. Особенно показательна та настойчивость, с которой идеологическим стержнем этого периода провозглашается концепция «Москва – Третий Рим». В частности, под таким названием в ноябре 2014 г. прошла конференция с участием ряда известных политиков, «медийных» фигур, а также представителей РПЦ. Вообще, средневековая идея «третьего Рима», адаптированная старцем Филофеем к русским условиям, легко вписывается сегодня в самые разные идеологии, будь то «евразийство» А. Г. Дугина или «православный сталинизм» Н. А. Нарочницкой. Впрочем, это не слишком удивительно: царствования Ивана III и Ивана IV весьма напоминали азиатскую деспотию, столь милую сердцу тех, кому не привелось при ней жить.

На этом фоне достаточно скромно выглядит если не численность, то известность тех, чьи симпатии отданы императорской России. Вообще говоря, это совсем не удивительно. Во-первых, ни один другой период русской истории не подвергался такому шельмованию с самых разных сторон – от славянофилов старых и нынешних до советских историков и их наследников, с их поиском «доказательств» политической, военной и экономической несостоятельности «царизма». Во-вторых, и это даже важнее, так и не была разработана философская концепция указанного периода, хотя для ее формирования существует богатейший культурно-исторический материал. Возможно, впрочем, что именно обилие материала и явилось здесь главным препятствием.

Наконец, советский период русской истории. Не может быть никаких сомнений в том, что на сегодняшний день именно он вызывает самый широкий и притом сочувственный интерес. Конечно, в этом интересе есть элемент политической мифологии, идеализации «советской Атлантиды», так неожиданно ушедшей под воду. Вместе с тем, нельзя не признать, что эта мифология владеет умами и сердцами не только тех, кто ностальгирует по сероватой, но в целом благополучной и «предсказуемой» жизни в период брежневского застоя. «Дух советской цивилизации» привлекателен и для немалой части идейно неравнодушных россиян, практически не имевших контакта с исторической плотью этой цивилизации. Так или иначе, ясно одно: если бы сегодня будущее России определялось числом голосов, отданных за тот или иной период русской истории, то советский период был бы вне конкуренции.

Что же получается? А получается, если подвести итог нашего беглого обозрения, следующее: на сегодняшний день противостоят друг другу два взгляда на историческую преемственность. Почему только два? Один, стоящий особняком взгляд, или, лучше сказать, установка – это установка на преемственность к императорской России. От всех других установок она отличается тем, что является единственной национально-европейской установкой. Разве что Киевская Русь еще не отгораживалась от Европы непроницаемой стеною, но и она сделала принципиальный шаг в этом направлении, приняв христианство от Византии. А начиная с подчинения Орде, Русь находилась в постоянной конфронтации с Западом, вплоть до XVII века, когда поляки, захватив Москву, доказали, что у России можно захватить все что угодно, но покорить ее военным путем невозможно. Образ Европы как безусловного врага, от которого надо как можно надежнее отгородиться, начал существенно размываться только в царствование Алексея Михайловича. А при Петре Великом Россия не только открылась Европе, но и стала могущественной европейской державой.

Побеждая Европу, Россия европеизировалась, по крайней мере, в своем высшем слое. Но насколько органичной была эта поверхностная европеизация (поверхностная в буквальном смысле того, что наверху)? Н. Н. Страхов утверждал: «Европейские влияния только пробудили те струны и силы, которые уже хранились в русских душах» [6: 17]. Свидетельством этого пробуждения уже в конце XVIII века и в первые десятилетия XIX века стала великая русская культура – культура Карамзина, Жуковского и, конечно, Пушкина, о котором Аполлон Григорьев сказал: «Пушкин не западник, но и не славянофил: Пушкин – русский человек, каким сделало русского человека соприкосновение со всеми сферами европейского развития» [7: 37].

Но вот слова самого Пушкина из (неотправленного) письма к Чаадаеву: «le gouvernement est encore le seul Européen de la Russie» – «правительство все еще единственный европеец в России» [8: 654, 889]. А спустя тридцать с лишним лет А. К. Толстой выражался еще резче в цитированном выше письме: «у нас правительство лучше, чем мы заслуживаем; потому что мы настолько монголы и туранцы, насколько это вообще возможно» [2: 281].

Конечно, эти высказывания содержат определенное преувеличение, тем более что А. С. Пушкин и А. К. Толстой были менее всего «монголами и туранцами». Но остается фактом, что европейская установка правительства Российской империи постоянно сталкивалась с непониманием и сопротивлением не только т. н. простого народа, но и немалой части образованного общества. В определенной ситуации это могло иметь и имело роковые последствия.

Но о них позже. А пока во избежание недоразумений нелишне уточнить два момента.

Казалось бы, усилия русского правительства должны были поддерживать русские «западники». Но они не только не стали союзниками правительства, но подчеркнуто позиционировали себя если не как его противники (хотя было немало и таких), то как его беспощадные критики. Чем же отличался европеизм западников от европеизма правительства? Дело обычно сводят к требованию заменить самодержавие представительным правлением. Но это, по сути, не причина, а одно из следствий. Глубинная причина заключается в том, что западники требовали национального самоотречения и, соответственно, смиренного копирования политических институтов «передовых» европейских стран, тогда как правительство связывало европеизм с национальным самоутверждением и вполне допускало «подражание Западу» в том, что касалось национальной гордости, характерной для больших и малых народов Европы. Совсем не случайно тройственная формула «Православие, самодержавие, народность» была сформулирована графом С. С. Уваровым при полной поддержке Николая I, императора, проводившего ясную и твердую политику самого активного участия России в европейских делах. Притом участия не качестве одного из «партнеров» других держав, но в качестве доминирующей силы, ибо России слишком велика и сильна, чтобы превратиться в «еще одну» европейскую страну. Отсюда и придуманный озлобленными французами ярлык «жандарма Европы»; ярлык, которым следовало бы гордиться, как вынужденным признанием со стороны врага.

Что касается современных российских «западников», то они приходят в бешенство уже от того, что Россия всего лишь хочет сохранять свой суверенитет и быть равноправным партнером Запада. Но как раз европеизм наших либералов более чем сомнителен. Поясню этот момент, хотя он, думаю, очевиден для читателя.

Сегодня Европа не только все меньше и меньше напоминает Европу, но и все активнее превращается в анти-Европу. Наши либералы призывают подражать не Европе, но анти-Европе, с ее содомией, мигрантами, нелепым «постмодернизмом» и прочими «благами цивилизации». Когда-то известный государственный деятель сказал, что он – «последняя надежда Европы». Нарастающая деградация Европы подтверждает, что он был недалек от истины. Однако совершенно неожиданно у тех европейцев, которые являются европейцами не только географически, но и духовно (в основном это «крайне правые» радикалы), снова появилась надежда – на Россию, возникшую на развалинах СССР.  Но насколько оправдана эта надежда?

Чтобы ответить на этот вопрос, надо сначала оценить силу той установки, которую будет вполне справедливо назвать денационально-азиатской.

В этой установке сплотились идеологии евразийства, Третьего Рима и советской цивилизации. Такого рода синтез может показаться немыслимым, тем не менее, он существует и владеет отнюдь не единичными умами. Его крупнейшим представителем я считаю В. В. Кожинова (1930–2001), литератора (как он любил себя называть), оказавшего огромное влияние на патриотично настроенную часть современной русской интеллигенции. Суть своих взглядов он ясно выразил в интервью, данном в 1998 г. и опубликованное под названием «У России нет и не может быть национальной идеи». Из этого интервью мы узнаем, что «в нашей истории очень трудно обнаружить национальную идею. Идея Третьего Рима, идея “метаморфозиса” при Петре I, коммунистическая идея – идеи не национальные» [9: 121]. Вслед за этим Кожинов называет наиболее ценимого им мыслителя – П. Я. Чаадаева, который «четко выразил» мысль о том, что Россия – это «субконтинент, отличный от Европы и Азии». В свете этой мысли оказывается, что «русский народ является евразийским народом», а потому никакой «“России для русских” быть не может, не должно» [9: 122-123].

Таково кредо Кожинова, усвоенное множеством других «литераторов». Конечно, Петр Великий упомянут всуе, вместе с каким-то неизвестно откуда взявшимся «метаморфозисом». Слово «метаморфоза» (или «метаморфоз») – калька древнегреческого слова, означающего превращение. В биологии этот термин означает «глубокое преобразование животного организма в период постэмбрионального роста» [10: 519]. Таким образом, речь идет о нормальном органическом развитии, а не о каком-то «перевороте», как, очевидно, хотел сказать Кожинов. Здесь уместно вспомнить выдающегося русского историка С. Ф. Платонова, из плеяды последних представителей русской исторической науки; сопоставив различные точки зрения на Петра с историческими фактами, он приходит к выводу «об органической связи реформ Петра с общим ходом русской истории» [11: 402]. На мой взгляд, можно сказать, что русский национализм, который до Петра находился в эмбриональном состоянии, вышел при Петре на путь превращения (метаморфозы) во взрослый сознательный организм. Другое дело, что путь этот оказался тернистым и трагическим, и еще далеко не завершен.

Возвращаясь к Кожинову, следует признать, что, в общем и целом, его интервью ясно выражает его антинациональную позицию. Правда, русофоб Чаадаев нигде не утверждал, что «в России европейская и азиатская цивилизации, слившись, переработаются в некую новую, самостоятельную цивилизацию» [9: 121]. Это одна из «литературных» фантазий Кожинова, к которым он был весьма склонен. Но «национальный предрассудок» Чаадаев действительно всей душой ненавидел и надеялся, что наступит время, когда «падут все стены, разделяющие народы и исповедания» [12: 32]. Вот цель, которая объединяет «идею Третьего Рима» и «коммунистическую идею». Только вот и та, и другая предполагают не объединение вообще, а объединение на определенных условиях. В этом отношении и славянофилы, и коммунисты ничем не отличаются от нынешних глобалистов, которые тоже взыскуют всеобщего объединения, но только на основе «либерально-демократических ценностей», или проще – при условии иудео-англо-американской гегемонии.

Читателю может показаться, что я несправедливо объединяю с глобалистами славянофилов, тем более что до «идеи Третьего Рима» они еще не додумались; ее энтузиасты, типа Д. С. Мережковского, расплодились во время пресловутого «Серебряного века». Вообще, со славянофилами принято связывать представление о самобытности России, о ее «особом пути» и т.д. На деле, однако, суть их взглядов не в этом. Да, когда их взгляд был направлен в прошлое, они отдавали свои симпатии Московскому царству, которое, впрочем, не слишком хорошо знали. Но куда более напряженно они всматривались в будущее. Именно в будущем должно осуществиться «всемирное призвание России» (А. С. Хомяков), которая подарит миру «учение, распространяющее братские отношения на все человечество» (Ю. Ф. Самарин).

Эти футуристические прогнозы особенно легко освоить тем, кто в советское время проповедовал «историческую неизбежность победы коммунизма во всем мире»; надо только заменить коммунизм на Православие, а СССР – на Россию, и дело в шляпе. Коммунистическое словоблудие без труда превращается в славянофильское пустозвонство; подобная метаморфоза – едва ли не самая распространенная в российском идеологическом пространстве.

Однако у тройственного евразийско-советско-славянофильского союза есть более важный скрепляющий элемент, чем «всемирно-всечеловеческая» демагогия. Это установка на Азию. В случае евразийства она очевидна, так что, строго говоря, уместно говорить об «азийстве», поскольку вектор исторического развития России направлен здесь именно в Азию; неслучайно первый программный документ евразийцев носил красноречивое название «Исход к Востоку» (София, 1921). А на сегодняшний день ведущий идеолог этого направления видит в Московском царстве, сочетавшем «византийские политические механизмы с татарской организацией», «самый триумфальный период» русской истории [13: 22-23]. Ни о каком позитивном участии европейской культуры в становлении русской культуры здесь нет и речи.

Что касается советского периода, то современный американский историк Джон Лукач (1924–2019) (не имевший никакого отношения к марксисту Георгу (Дьердю) Лукачу) справедливо отмечал: «То, что случилось в Петрограде, было не только коммунистическим переворотом. Это был уход России из Европы <…>. Россия ушла из Европы – географически, физически, политически, социально, идеологически» [14: 47]. Ничего не изменила и победа над Германией: «К 1945 году русские вошли в Берлин, Вену, Прагу и стали хозяевами большей части Восточной Европы. Они пришли в Восточную Европу с возмездием» (там же). Иначе и не могло быть, если – как наперебой пишут современные российские историки и публицисты – нашествие Германии было «крестовым походом Европы» против СССР (который, естественно, отождествляется с Россией).

Но, казалось бы, что уж ранние славянофилы, сознававшие, сколь многим они обязаны «стране святых чудес», никоим образом не отвергали Европу toto genere. Однако Гоголь недаром называл их, в противоположность западникам, восточниками. То, что было у Хомякова, Константина Аксакова и Самарина только тенденцией, стало вполне определенной интенцией у Н. Я. Данилевского, «Россию и Европу» которого Н. Н. Страхов метко назвал «целым катехизисом или кодексом славянофильства». В этом кодексе четко прописано, что «европейничанье – болезнь русской жизни», причем единственная серьезная болезнь, так что «и нигилизм, и аристократизм, и демократизм, и конституционализм составляют только весьма частые проявления нашего европейничанья» [15: 316-317].

Что же нужно, чтобы перестать смотреть «на вопросы русской жизни» сквозь «европейские очки»? А нужно, оказывается, чтобы «возобновленная Карлом Западная римская империя германской национальности, которой в наши дни соответствует политическая система европейских государств <…>, получила себе противовес <…> в Восточной римской империи славянской национальности» [15: 348]. Что тут сказать? Трудно найти более неподходящий пример для России, чем Византия с ее смешением народов и рас, среди которых не было и в помине той верховной национальности, которую сам же Данилевский считал условием sine qua non способности государства «соответствовать своему назначению». Правда, Восточная римская империя просуществовала тысячу лет после падения Западной, но по крайней мере вся вторая половина этого тысячелетия – это время медленной и мучительной агонии Византии.

В Николае Яковлевиче Данилевском поразительным образом сочетались духовная зоркость и духовная слепота. Разглядеть в калейдоскопе истории существование культурно-исторических типов – и не заметить, что одним из них уже является Россия! А в результате изобрести химеру будущей «славянской федерации», хотя и понимая, что все эти «братья сербы», «братушки болгары» и совсем не братские чехи умеют только использовать Россию, чтобы потом ее кинуть или еще хуже – подставить под удар, как это случилось позже и привело к Первой мировой войне, а затем и к гибели Российской империи.

***

Да, Российская империя погибла, но после борьбы, которая продолжалась почти пять лет, от начала формирования белого движения практически сразу после большевицкого переворота в октябре 1917 г. и до прощального парада белой гвардии во Владивостоке в мае 1922 г. Какие бы просчеты и даже грубейшие ошибки (в частности, злополучный «принцип непредрешенчества») не совершили руководители белого движения, по своей сути оно было поистине героическим. С полным правом поется в белогвардейском гимне:

От силы несметной

Сквозь лихолетье

Честь отстояли

Юнкера и кадеты

Как никто другой, подавляющая часть участников белого дела могла сказать: все потеряно, кроме чести.

Притом необходимо понимать: большевики ожесточенно и в каком-то важном смысле панически – несмотря на все свои триумфы – боролись с «белыми» еще три десятилетия; а когда, со смертью верховного палача, они сбавили обороты террора, то тем самым автоматически запустили процесс самоликвидации «советского строя».

***

Особая тема – внутренние и внешние причины безумного «мартобря» 1917 г. Мой взгляд на них читатель найдет в приложении «Эскиз русской истории». Сейчас речь о другом.

В силу всего сказанного очевидно, что обязательным условием русского возрождения является преемственность к духу императорской России. К духу ни с чем не сравнимой русской культуры XIX столетия. К духу глубокой и ясной идеологической формулы С. С. Уварова. К духу твердых и продуманных реформ П. А. Столыпина. К духу творческого труда замечательных русских ученых и инженеров. К духу русских воинов – на Бородинском поле, в осажденном Севастополе, на сопках Маньчжурии – которые не знали, что такое заградотряды и переход на сторону противника. Наконец, к духу выдающихся святителей Русского Православия, которыми была так богата именно императорская Россия (Серафим Саровский, Игнатий Брянчанинов, Феофан Затворник; а ведь была еще Оптина Пустынь, были замечательные мыслители-богословы, такие, как В. А. Снегирев и В. И. Несмелов; было еще очень многое, чего мы еще толком не знаем).

Если же попытаться выразить дух императорской России как можно более кратко, но по существу, то он состоял в неразрывном единстве личности русского человека и его национальности. В том единстве, которое заключено в словах «Я – русский» тогда, когда они рождаются в самой глубине души.

Надо помнить, однако, что такой личностный национализм не является нашей монополией, но имеет принципиально европейский характер. В собственно азиатском, а лучше сказать, восточном мире при всей его пестроте, никогда не было и нет по сей день ни личности, ни национальности. По верному замечанию современного историка, «основа восточной структуры – полное поглощение личности коллективом и соответственно отсутствие личности как самоценной индивидуальной ценности» [16: 30-31].

В свою очередь, национальное начало подменено на Востоке религиозным, или конфессиональным принципом. Как отмечал Л. А. Тихомиров, «неясное понимание различия “нации” и “церкви” – имело для Византии свои печальные последствия» [17: 150]. А в поглотившем Византию мусульманском мире все существенные различия между людьми были сведены к различию правоверных и неверных; поэтому мусульманину понятно стремление сохранить свою веру и совершенно непонятно нежелание потерять свою национальность. Между тем, отказ пленных русских солдат принять ислам определялся не верностью «вселенскому» Православию, а готовностью идти на смерть за свою русскую веру.

Естественно, что преемственность к духу императорской России вовсе не предполагает полного отречения от других периодов русской истории; да подобное отречение и практически неосуществимо, так как современный русский человек в той или иной степени причастен и к советскому времени, и к более ранним периодам – через своих родителей и более отдаленных предков, через культурное наследие, через православно-русский идеал Святой Руси. Но эта причастность не должна распространяться на то, что явно или тайно противоречит национально-имперскому духу.

Здесь самое время сказать, что идея империи вовсе не исключает национальную идею. Собственно, вопрос «быть или не быть империи» является не столько вопросом той или иной теории, сколько вопросом государственно-политической практики. Слово «империя» происходит от латинского impero – приказывать, повелевать, властвовать. Если нация достаточно сильна, то она может и должна расширять область своей власти в национальных интересах. Если, напротив, нация не чувствует себя достаточно сильной, то в ее интересах избегать рисков, связанных с расширением области своего господства. Добавлю, что в России есть только одна нация – русская. Все остальное – племена (этносы), которые удерживает в поле российского единения только сила русского духа.

***

Впрочем, я уже столько раз произнес слово «дух», что пора углубиться в его метафизическое (а не метафорическое) содержание, а заодно выяснить, не забыл ли я еще одно ключевое слово, необходимое для понимания природы истинного национализма. Попытаюсь сделать это в следующей лекции.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

  1. DieKunst. Ein Sachlexikon. – Mannheim/Wien/ Zürich: Dudenverlag,1983. – 528 S.
  2. Толстой А. К. Собрание сочинений в четырех томах. Т. 4. – М.: «Художественная литература», 1964. – 584 с.
  3. Трубецкой Н. С. История. Культура. Язык. – М.: «Прогресс», 1995. – 800 с.
  4. Характерно, что этот вздор встретился мне в интервью нынешнего школьного историка, увенчанного званием «Учитель года»!
  5. Солженицын А. И. «Русский вопрос» к концу ХХ века // Публицистика. Том 1. – Ярославль, 1995. – С. 616-702.
  6. Страхов Н. Н. Борьба с Западом в нашей литературе. Книжка вторая. – СПб., 1883. – 272 с.
  7. Григорьев А. А. Собрание сочинений под ред. В. Ф. Саводника. Выпуск 3. – М., 1915. – 146 с.
  8. Пушкин А. С. Полное собрание сочинений в десяти томах. Т. 10. – М.: «Наука», 1965. – 902 с.
  9. Кожинов В. В. Основы национализма. – М.: Алгоритм, 2012. – 256 с. Название этого посмертного сборника статей – на совести его составителя Крупнова Ю. В.
  10. Новейший словарь иностранных слов и выражений. – Минск, 2007. – 975 с.
  11. Платонов С. Ф. Лекции по русской истории. Изд. 5-е. – СПб., 1907. – 594 с.
  12. Чаадаев П. Я. Философические письма // Россия глазами русского. – СПб.: «Наука», 1991.
  13. Дугин А. Г. Евразийский путь как национальная идея. – М., 2002. – 139 с.
  14. Лукач Дж. Конец двадцатого века и конец эпохи модерна. – СПб.: «Наука», 2003. – 256 с.
  15. Данилевский Н. Я. Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения Славянского мира к Германо-Романскому. Изд. пятое. – СПб., 1895. – 629 с.
  16. Васильев Л. С. История Востока. Т. 1. – М.: «Высшая школа», 1994. – 495 с.
  17. Тихомиров Л. А. Монархическая государственность. – СПб., 1992. – 674 с.