На закате «Эпохи»: Н. Н. Страхов о народности

 

Необходимое предисловие

 

Ниже опубликован небольшой, но, по сути дела, законченный фрагмент из журнала «Эпоха» за декабрь 1864 г. События, которые повели, среди прочего, к появлению этого журнала, подробно рассмотрены мною в ряде статей (см., например, [1]). Здесь только напомню, что «Эпоха» выходила неполный год (с марта 1864 по февраль 1865), после чего прекратила существование. В не слишком богатом содержании «Эпохи» выделяется статья Н. Н. Страхова под громким названием «Славянофилы победили». Название громкое, но, на мой взгляд, неполное, в котором потеряно одно слово «Славянофилы победили почвенников».

Почвенники: это, прежде всего, Ф. М. Достоевский, который в первой половине 1860-х оценивал славянофилов весьма язвительно за их, как он выражался, «московский идеальчик» (этот упрек Федор Михайлович прямо относил к Ивану Сергеевичу Аксакову, редактору газеты «День»). Другой (и на деле ведущий) идеолог почвенничества Аполлон Александрович Григорьев был не менее резок и саркастичен (особенно запоминаются его слова о «страшных софизмах» А. С. Хомякова). Николай Страхов прямо против славянофилов не выступал, но и не вступал в спор со своими друзьями-почвенниками.

А тут вдруг взрыв восторга: «Славянофилы победили»! Притом, несмотря на некоторые обобщения, статья переполнена дифирамбами газете «День» и ее (главному) редактору [2]. Со своей стороны напомню мое мнение об этой известной фигуре: Иван Сергеевич Аксаков был прохвост, каких мало. Закадычный друг А. И. Герцена, в Лондон к которому он продолжал наведываться и тогда, когда объявил себя «знаменосцем» народности (естественно, после смерти К. С. Аксакова и А. С. Хомякова, совершенно не принимавших его всерьез). Интриган, ненавидевший сразу и И. В. Киреевского, и императора Николая Павловича, жестко наказавшего первого за юношескую «чаадаевщину», которая чуть было не лишила Россию настоящего мыслителя. Наконец, изрядно постаравшийся, чтобы «Время» Достоевского прикрыли раз и навсегда за то, что Достоевский «много о себе думает».

И вот de facto именно этому проходимцу, (позже едва не севшему на трон Болгарии), Страхов, все это прекрасно понимавший, сочинил дифирамб, слегка завуалированный общими словами о «нравственной победе над поляками» (хотя и эти слова, когда они стояли в «Роковом вопросе», дали Аксакову повод обвинять Страхова …в измене!). Короче, Страхов, на языке дворовых стычек, «запросил мира». Унижение помогло. Добивать начинающего журналиста, каким фактически был тогда Николай Страхов, «великодушный» зять Тютчева не стал и даже начал со временем принимать его в своих московских апартаментах.

Стоило ли вспоминать это унижение философа перед философским недоумком, в одной из работ сообщавшим, что в «народной личности» «исчезают все отдельные личности» [3: 137]? Стоит уже потому, что имя и значение Н. Н. Страхова утвердилось в мыслящих русских людях (которых всегда немного) достаточно прочно, чтобы замалчивать не самые приятные факты его биографии. А кроме того, это заставит только внимательнее относиться к наследию Страхова, отделять пшеницу от плевел, которые здесь тоже кое-где произрастали.

О плевелах мы сказали, пусть и на частном примере, относящемся скорее к характеру Страхова. Заметим: Страхов имел мужество высказать мысли крайне важного политико-философского и культурно-философского характера; высказать, повторим, в самой неподходящей политической ситуации. Полагаю, что он и не гадал, является ли эта ситуация «подходящей» или нет. Он просто говорил то, что думал о «русско-польском вопросе», говорил преимущественно в философском ключе. Но когда понял, что его оппонентов философия нисколько не волнует, тогда сразу постарался «замять» полемику, проявив при этом не самые мужественные, но по-своему естественные для философа, черты своего характера.

Необходимо сказать и о другом. Конфликт Н. Н. Страхова и Ив. Аксакова касался не только отношений между ними (напомню, что Аксаков сначала думал, что автор статьи – Ф. М. Достоевский). Страхов слишком снисходительно относился к славянофильству, фактически не имея с ним ничего общего. Читатель, вероятно, поправит: «ничего общего, кроме любви к России и к русскому народу». И ошибется, не первый и не последний попадет в «капкан славянофильства», которому практически постоянно приписывают жгучий патриотизм (если не прямо национализм), а то и – курам на смех – формулу «Православие, самодержавие, народность». Между тем, подлинные вожди славянофильства – А. С. Хомяков, К. С. Аксаков и Ю. Ф. Самарин (И. В. Киреевский был – да и то не постоянно – лишь их попутчиком) любили по-настоящему не свою страну и не свой народ, а будущую «всемирную общину», грядущее «братолюбивое человечество». А на Россию и ее народ лишь возлагали «призвание» осуществить эту утопию. И выражали свое требование, можно сказать, с большевистской категоричностью: «О, недостойная избранья // Ты избрана!».

Пожалуй, даже больше общего было у Страхова с другим его гонителем времен «Рокового вопроса» М. Н. Катковым. Страхов видел в русском государстве «единое и видимое, ясное проявление народного духа», а Катков слыл заядлым «этатистом», апологетом государственного могущества. Но и здесь существовало принципиальное различие. Для Страхова настоящая основа государства, залог его прочности: народность, или национальность. В той же «Эпохе» он отмечал: «Живое, органическое государство всегда национально; разница может быть только в том, насколько ясно и сознательно оно понимает свои национальные начала и требования; чем яснее, тем для него лучше».

Для Каткова же был характерен т. н. «политический национализм», когда понятие «национальности» совпадает с понятием гражданства, и не в какой собственно национальной основе государство не нуждается: оно по существу самодержавно, «держит себя самого», и самодержавие царя – лишь выражение коренного самодержавия государства. Национальный принцип здесь фактически излишен. Неслучайно Катков, чьи «Московские ведомости» оказывали заметное влияние не только на «правительственные круги», но и на самого Царя, упорно подталкивал Александра III к разрыву с Германией (с которой у России не было военных конфликтов после Семилетней войны в середине XVIII в.!) и к союзу с историческими врагами России – с Францией, где давно заправляла «аристократия денежного мешка», и с буквально помешанной на русофобии Англией, давно ставшей притоном всех «политических» врагов России. В том же ключе действовал, кстати, и «вождь славянофилов» Аксаков.

Но все это было позже. А пока Страхов затрагивает в «Эпохе» тему русской народности, мимоходом задев «Московские ведомости». Но все эти уколы сами по себе уже не слишком интересны. Плевелы превращаются в пыль, твердое зерно страховской мысли остается. Его мы и предлагаем читателю в надежде, что и две страницы текста не оставят его равнодушным. Вот они.

 

<…> в немногих и слабых моих заметках, относящихся к «Московским Ведомостям», я постоянно имел в виду одну сторону, именно то, что, признавая принцип русской народности, эта газета не проводит его до конца, что она от времени до времени впадает в разноречия и несогласия с этим принципом. Я указывал, например, на её как будто недоконченные толки о чувстве русской народности, на её мысли о возможности русских немцев и русских католиков.

Эти вопросы и сюжеты в сущности чрезвычайно просты, и нельзя не пожалеть о той смутности понятий, по которой они до сих пор подвергаются у нас самым странным перетолковываниям. Каждой народности, сколько-нибудь ясной и крепкой, не только можно, но и должно пожелать преуспеяния в её развитии, полнейшего раскрытия особенностей её духовного организма. Но именно поэтому, именно потому, что народность составляет такое великое благо, такое неизменное условие духовного здоровья и духовной крепости, именно поэтому всего менее желательны и отрадны те половинчатые и смешанные явления, которые являются при слиянии народностей, как бы на их границах. Человек, поставленный между двух народностей, для полноты и правильности своего развития, непременно должен всецело примкнуть к одной из них. Вот почему Евреи, которые говорят нам: «мы совсем русские; мы такие же русские, как и вы; мы только русские Моисеева закона» – такие евреи не могут для нас представлять отрадного явления, и сами по себе находятся в ненормальном положении и неправильном настроении мыслей. Точно также гораздо более здравое явление представляет собою немец, который и считает, и называет себя немцем, нежели такой, который, называя себя русским и примыкая по всем отношениям к русскому обществу, сохраняет, однако же, в душе немецкие пристрастия и может быть даже нерасположение ко всему русскому. В былое время я помню здесь, в Петербурге, одного такого немца. Он был начальником одного из русских учебных заведений и обнаружил свое ненормальное настроение весьма странным образом. После одного из ежегодных приёмов воспитанников в свое заведение, он как-то пришёл в радостное расположение духа и, потирая руки, сказал своим сослуживцам на чистом русском языке: «Ну слава Богу! Теперь у меня в заведении гораздо больше немцев, чем русских!».

Само собою разумеется, что этот начальник, принимая воспитанников, оттирал русских и делал всяческие льготы немцам. Подобные явления, очевидно, уродливы. Видеть в них что нибудь желательное нельзя ни с какой точки зрения. Невозможно желать, чтобы помеси народностей развивались и крепли наравне с цельными национальностями. Русские немцы, русские католики, русские Моисеева закона, и т. д. – все это явления отнюдь не способные к какому-нибудь богатому и плодотворному развитию, а, напротив, представляющие возможность беспрерывных уклонений от здравого развития.

Человек, находящийся между двух народностей, находится не в нормальном положении. Понятно, что он стремится выйти из него и рано или поздно выходит, примкнув вполне к одной из народностей. Таким образом сама жизнь не терпит этих промежуточных положений; она не даёт им устояться и принять твёрдые формы. В этих случаях мы, как русские, не только можем, но и должны желать, чтобы иноплеменники у нас русели; в обрусении их мы должны видеть для них самих залог более правильной духовной жизни, видеть слияние их с нашим   великим народным организмом и, следовательно, их собственное благо.

Все это очень просто. Иначе желать и думать невозможно. Между тем не мало есть людей, которые находят здесь предлог ко всякого рода недоразумениям.  Им все кажется, что эти мысли и желания равняются совету – преследовать и истреблять иностранцев, насильственно перекрещивать евреев, отнимать гражданские права у всякаго иноверца и т. д. Те, которые так думают, очевидно, не понимают, в чём дело, в чём сущность вопроса. Если бы все мы уважали и ценили нашу народность, если бы каждый русский понимал и свято соблюдал интересы своей народности, то разве могли бы иметь какое-нибудь значение все наши иноплеменники, какими бы правами и даже привилегиями они ни пользовались? Дело не в насильственных мерах, не в преследовании и лишении прав, а в идее, в уяснении и укреплении сознания народности. Проповедь русской народности, которая слышится нынче со многих сторон, есть, очевидно, реакция против того распущенного и вялого настроения народного сознания, которое у нас длится целые веки. Нет в мире народа более терпимого к иностранцам, как народ русский. Мы со всеми уживаемся, ни от кого и ни от чего не закрываемся в недоступном круге. Национальной гордости и исключительности в нас почти нет и следа. Все это прекрасно. Это отсутствие всяких опасений, всякой ревности, свидетельствует о такой спокойной и могучей вере в свою народность, какой только можно пожелать. Но эту веру мы можем приписать только как инстинктивное чувство народу. Общество же наше, оторванное от народа и плывущее по всяческим ветрам и течениям, весьма слабо в этой вере. Оно нуждается в укреплении в нём сознания народности.

 

 

 

ОБСУЖДЕНИЕ

 

1.Выступление председателя РФО Н. П. Ильина

Из лаконичных заметок Страхова можно сделать неверный вывод: «опальный» автор «Эпохи» выступает за русификацию. В действительности он хочет сказать: русификация будет единственным средством сохранения русской народности, если не будет использовано совсем другое, более гуманное и в то же время более эффективное средство.

Чтобы лучше обосновать этот вывод, я выделю (а точнее, сформулирую) основные тезисы Н. Н. Страхова:

Тезис 1. Народность – духовный организм.

Тезис 2. Народность должна быть «ясной и крепкой», то есть обладать типичными устойчивыми чертами. Этого требует (добавлю вслед за Н. Г. Дебольским) самосохранение народности.

Тезис 3. При слиянии народностей (исторически неизбежном) могут возникнуть нежелательные явления.

Тезис 4. Самое нежелательное явление: человек, поставленный между двух народностей, «человек пограничный».

Тезис 5. Развитие такого человека не может происходить правильно, то есть нормально.

Тезис 6. Для полноты и правильности своего развития, такой человек непременно должен всецело примкнуть к одной из народностей («жизнь не терпит промежуточных состояний»).

Тезис 7. Помеси народностей, в отличие от цельных национальностей, неспособны к плодотворному развитию.

Тезис 8. Среди примеров «помесей» Страхов первым называет «русского немца», то есть немца, усвоившего некоторые русские особенности (например, язык), но по существу оставшегося немцем.

Тезис 9. Почему именно русификация, а не германизация [4]? Целью должно быть слияние с великим духовным организмом – это залог более плодотворной духовной жизни.

Тезис 10. Русификация не должна быть насильственной.

 

Но на этом тезисы Страхова не заканчиваются – главные тезисы впереди.

Тезис 11. Русификация была бы не нужна, если бы коренные русские сами ценили и оберегали свою народность.

Тезис 12. Главная задача – не русификация, а укрепление сознания народности.

Тезис 13. У нас – дефицит народной гордости и «профицит» терпимости к инородцам.

Тезис 14. Но у (простого) народа это компенсируется «могучей инстинктивной верой в свою народность».

Тезис 15. Общество не может полагаться только на инстинкт (в образованном человеке он менее развит), здесь необходимо укрепление именно национального самосознания.

Вывод очевиден: «русификация», с точки зрения Н. Н. Страхова, это только вынужденный эрзац подлинного национального пробуждения.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

  1. Ильин Н. П. «Русские духовные силы! Где они?». Роковой вопрос Николая Страхова // Философская культура. № 3. январь-июнь 2006. – С. 177 – 205.
  2. Насколько я представляю, до революции говорили просто «редактор», подразумевая именно главного (по современной терминологии). Очевидно, нескольких редакторов тогда не требовалось.
  3. Аксаков И. С. Отчего так нелегко живется в России? – М.: РОССПЭН, 2002. – 1007 с.
  4. Напомню, что в 1864 г. Германия еще не была единой.