статья первая

«Повсюду в Европе философия утратила кредит». Так начиналась популярная когда-то «История философии в жизнеописаниях» английского философа Джорджа Генри Льюиса (1817-1878). А как обстоит дело с западной философией сегодня? Ответить на этот вопрос помогает красочно изданная и достаточно свежая (2019 г.) книга «Философы, их жизнь и труды», созданная коллективом британских авторов. Мое внимание сразу же привлек последний раздел «Сегодня» (Today), а в нем россыпь неизвестных мне имен. То-то узнаю сейчас новейшие достижения западной мысли. Узнал.

Первое незнакомое имя: американка Сьюзен Зонтаг (S. Sontag, 1933-2004), по отцу Розенблатт. Сразу сообщается, что «в свою первую лесбийскую связь» она вступила в 15 лет. Первая связь не была последней; далее узнаём, что она «влюблялась девять раз, в пятерых женщин и в четырех мужчин». Ввиду перевеса женщин фотография одной из них, Энни Лейбовиц, помещена вместе с огромной фотографией анфас самой Зонтаг-Розенблатт, способной устрашить даже не самого робкого мужчину. Есть информации и об ее хобби: посещать «самые опасные зоны боевых действий», например, Сараево в 1993 г., где «сверху падали бомбы». Сербские, естественно.

Но все-таки в чем ее заслуги перед философией? Ее ранняя работа «Заметки о „Кэмпе“» посвящена «анализу „высокой“ и „низкой“ культуры в коммуне (commune) геев». Эссе «Против интерпретации» проводит ту мысль, что критика должна «показывать, как оно есть, а не что оно означает». Наконец, в зрелом возрасте она произвела на свет работы «Болезнь как метафора» (речь шла о раке, от которого Зонтаг и умерла) и «Спид и его метафоры», снабженная фотографиями (?), снятыми той же Лобковиц. Вот такой вклад в философию, достойный упоминания вместе с трудами Платона и Канта…

На С. Зонтаг я остановился так подробно потому, что абсолютно в том же ключе написаны все статьи о главных философских персонажах «Today»: настойчивый акцент на еврейском происхождении (которое имеет место быть в случае, по крайней мере, половины из нынешних гигантов мысли); еще более настойчивый – на принадлежности к ЛГБТ-сообществу; наконец, на всепоглощающей «озабоченности» (preoccupation) гендерными проблемами и разного рода патологиями.   Ну а в качестве симпатичных штрихов к портретам: активное участие в движении BLM, героическая борьба с «гомофобией в Гарварде» и прочее в том же роде.

Конечно, англосаксы и в прежние времена не слишком дружили с философией. Выручали шотландцы Юм, Карлейль, отец и сын Милли, да еще ирландец Беркли. Но был все-таки Локк, да и Спенсер чего-то стоил. И даже агент мирового правительства Бертран Рассел. Что касается американцев – Уильям Джеймс создал вполне подходящую им философию: прагматизм. А теперь на месте философии раскинулась даже не пустыня, а помойка.

По большому счету, то же самое можно сказать и о философии континентальной Европы. Причем во Франции маразм начался даже раньше, чем у островитян. Уже во второй половине минувшего века мы видим здесь психбольницу, где больные – одновременно и пациенты, и врачи, и администрация: Фуко, Альтюссер, Лакан, Делез, теперь вот Бадью… Буйного сумасшедшего сменял тихий, убийцу – самоубийца. И все как на подбор – марксисты, притом нешуточные (Альтюссер задушил жену за «ревизионизм»). Родина Декарта и тонкого галльского смысла – завоеванная скопищем «придурков, мошенников и поджигателей» (по словам автора, назвавшего вещи своими именами).

Грустно трогать Германию, когда-то страну мыслителей и поэтов. Карты из той же колоды: условные «немцы» Адорно и Хоркхаймер, зануднейший Хабермас – все та же марксятина, набившая оскомину «левая повестка». Да еще бесконечные споры о том, был или не был Хайдеггер «нацистом» – с одной стороны, в NSDAP вступил, с другой – спал с Ханной Арендт. Наш пострел везде успел… «Heute» вообще непонятно что.

Философия, более или менее достойная своего имени, если и не ушла совсем из умственной жизни Запада, то затаилась так, словно ее и нет.

Естественно спросить: почему так произошло и как из этого выбраться? Постараюсь ответить хотя бы отчасти.

***

Когда-то Гегеля удивляло «странное зрелище – образованный народ без собственной метафизики» (курсив Гегеля). Сегодня (today, heute, aujourdʼhui) мы еще по инерции говорим: английская философия (немецкая, французская); но значит ли это, что речь идет о философии английской (или какой другой) нации? Или хотя бы об образованной части нации? Слишком ясно, что нет; сегодня образованные англичане преспокойно обходятся без всякой английской философии, а что касается профессиональных философов, то они вряд ли рискнут ссылаться на такую неполиткорректную материю, как национально-английская философия.

Вот главное: в современном западном мире утратила всякий смысл идея национальной философии. Та идея, которая еще сравнительно недавно считалась вполне естественной. Джон Пассмор (1914-2004) начинал свою получившую широкую известность книгу «Сто лет философии» со слов о том, что «она написана с английской точки зрения»; и действительно, в его книге вполне ощутима сдержанная гордость многообразием направлений английской философии: традиционный эмпиризм, абсолютный идеализм (Брэдли, Бозанкет), неореализм (Мур, ранний Рассел) и др. Можно ли представить, чтобы в сегодняшних писаниях английских философов звучал хоть какой-то национальный пафос? И о каком многообразии направлений может идти речь там, где современный философ оценивается, в первую очередь, по вниманию к гендерным проблемам? А то и просто – по числу любовников или любовниц одного с ним пола.

Конечно, идея национальной философии была изгнана из философии не в одночасье. Начало было положено еще на рубеже XIX-XX вв., когда в философию все настойчивей стал проникать дух эзотеризма, исключающего всех «непосвященных». Делалось это, в сущности, элементарно, путем изобретения совершенно особого «языка философии», предельно отдаленного от того национального языка, который и был языком национальной философии. Если Фихте и Гегель видели в языке выражение народного самопознания, то Гуссерль сокрушался о «печальной необходимости» использовать «родной язык», поскольку это мешает переходу от естественной установки к феноменологической. Впрочем, был ли немецкий язык таким уж родным для Гуссерля?

Н. Н. Страхов отмечал: «Философы только стараются привести в сознание то же самое, что в языке творится скрытою силою духа». Отгородившись от родного языка стеною квази-философского эсперанто, философ неизбежно мельчает, теряет чувство метафизической глубины, увязает в поверхностных терминологических дискуссиях, начинает видеть суть философского творчества – в беспочвенном словотворчестве. Парадокс всего «лингвистического поворота» в философии в том и состоит, что пристальное внимание к языку вообще сочетается со слепотой к национальному языку как выражению национального духа.

Игнорирование (а по сути – отрицание) национального начала в человеке, начала культурно-исторического, да и метафизического – имеет своим прямым следствием обесчеловечивание человека. А если помнить, что, деградируя, человек превращается даже не в животное, а в то, что много ниже животного – станет ясна неизбежность превращения философии, потерявшей под собой национальную почву – в «интеллектуальную» прислугу ЛГБТ-сообщества.

***

Есть ли у философии возможность выбраться из этого смрадного болота? Несомненно, есть! Ведь философия, и только она одна, обладает способностью вытаскивать себя из любого болота. Эта уникальная способность называется самосознанием. Но пристальнее рассмотреть эту способность целесообразнее в статье, посвященной уже не западной, а русской философии.