Традиционный вопрос, с которого начинаются многие (если не сказать – практически все) введения в философию – это вопрос «Что такое философия?». Столь же традиционной является и попытка дать самый общий ответ на этот вопрос, обратившись к греческому слову φιλοσοφία, которое переводят обычно как «любовь к мудрости» или как «стремление к мудрости», хотя слово σοφία может означать и знание, и науку, и разумение, и даже хитрость, ловкость и искусство (в широком смысле, например, искусство плотника) [1].

Так или иначе, вопреки мнению М. Хайдеггера, высказанному в работе «Что это такое – философия» («Was ist das – die Philosophie?») [2], слово φιλοσοφία вряд ли можно считать менее «затертым», чем родное немецкое слово, которое является, как и русское, калькой с греческого слова («затиравшегося» явно дольше). Конечно, этимологические фокусы, с помощью которых Хайдеггер извлек из этого слова целый тезис «все сущее есть в бытии» [2: 150], могут, как говорил Карамазов-отец, «мовешку удивить»; но вникать в эти фокусы значит, на мой взгляд, попусту терять время.

Лучше подумаем о другом: как можно от вопроса «что такое философия?» перейти к другому вопросу, на который возможен более содержательный ответ, чем «это – любовь к мудрости» и проч. Попытаемся совершить такой переход, так сказать, в два такта.

Прежде всего, обратим внимание на следующее: отвечая на вопрос «что такое философия?», неизменно заводят речь о том или ином философе. Чаще всего это Пифагор, которому легенда приписывает «древнейшее определение философии» [3: 1]; нередко Сократ, впервые связавший философию с задачей самопознания [4: 14]; в вышеназванной работе Хайдеггера это Гераклит: «Слово φιλόσοφος, вероятно, было пущено в ход Гераклитом» [2: 149]. Но если так, то не следует ли начать с вопроса «Кто такой философ?». Роберт Вольф так и поступает, но сразу же подменяет этот вопрос другим: «Над чем работают философы?». Между тем, при такой подмене утрачивается принципиально важная особенность вопроса «Кто такой философ?» – это вопрос не о чём, но о ком. Именно личностный характер указанного вопроса открывает для ответа на него перспективы, которых нет в вопросе «Что такое философия?».

В частности, таковы перспективы, связанные с представлениями о творческой личности, о свободе личности, о личном бессмертии, о различии между вещью и личностью и т.д. Нет, пожалуй, существенного вопроса философии, который не был бы связан с идеей личности. Здесь имеет место, однако, слишком широкий выбор: какую из указанных сейчас проблем взять за отправную точку? Например, все тот же Хайдеггер в качестве «введения в философию» взял проблему человеческой свободы [5]. С ним, вероятно, согласился бы выдающийся русский философ и психолог Петр Евгеньевич Астафьев (1846–1893), много раньше отмечавший, что «взгляд того или иного философа на свободу воли может служить характеристикой всей его системы и пробным камнем её важнейших достоинств и недостатков» [6: 271]. Впрочем, без труда найдутся сторонники приоритета других проблем: например, через всю книгу Павла Александровича Бакунина (1820–1900) «Основы веры и знания» [7] красной нитью проходит противоположность личности и вещи (задолго до сочинения Вильяма Штерна «Person und Sache»). Поэтому имеет смысл, по-прежнему исходя из идеи философа (а не философии), поискать какой-то иной, более однозначный подход.

Как известно, у слова философ есть синоним: слово мыслитель. Заметим, что у слова «философия» подобного синонима, строго говоря, нет, хотя мы используем выражения русская мысль, современная мысль и т.п. К слову «мыслитель» обычно прибегают тогда, когда говорят о философах самого высокого ранга, таких, как Платон или Гегель, притом это философы, отделенные от «наших дней» той или иной исторической дистанцией, философы, творчество которых проверено временем. Характерно и то, что, кроме русских, слово «мыслитель», Denker (от denken – мыслить, думать) охотно используют немцы, «нация мыслителей и поэтов». А вот, скажем, англичане крайне редко говорят thinker, предпочитая говорить  the great philosopher (великий философ).

Слово «мыслитель», как нетрудно видеть, вносит недостающую однозначность: философ, настоящий философ – это, прежде всего, тот, кто мыслит. Но ведь мыслят, в той или иной степени, все  люди; значит ли это, что все люди – в той или иной степени, философы? Вообще говоря, это так, но как раз степень, уровень мышления играет здесь принципиальную роль. На этот счет мы находим превосходные пояснения у Николая Николаевича Страхова (1828–1896) в предисловии к первому изданию его «Философских очерков».

В первую очередь, Страхов отмечает, что в философии речь идет «о такой области, в которой мышление имеет особенный характер, именно – стремится стать вполне чистым и свободным» [8: IV]. Но как более конкретно определить чистоту и свободу  мысли? Страхов уточняет: философ «должен знать, чтό он делает; он берет на себя мыслить вполне сознательно, и от этого происходят особые приемы его рассуждений».

О каких приемах идет речь, мы установим чуть ниже, а пока дослушаем Страхова. Далее он отмечает, что сознательное мышление дается одним относительно легко, а у других, даже обладающих деятельным умом, практически отсутствует – они целиком сосредоточены на предмете мышления, но равнодушны к самому мышлению. Поэтому можно говорить о философском таланте так же, как о талантах иного рода. К сожалению, многие из тех, кто решает заниматься философией профессионально, «делают это только по ошибке», не обладая необходимым для такого занятия талантом. Думается, и читателю этих строк стоит задуматься, если он собираться посвятить себя философии.

Итак, сознательное мышление – это мышление, о котором я отдаю себе отчет именно как о мышлении. Возьмем пример решения математической задачи, скажем, на взятие интеграла.  Чтобы решить эту задачу, я вспоминаю общие правила интегрирования и пытаюсь применить их к данному конкретному интегралу, перейти от общего к частному. Такой переход очень часто непрост, требует, по словам Страхова, усиленной деятельности ума. Но будет ли эта деятельность сознательной? Нет, скорее всего, она будет по существу механической, машинальной, даже если я проявлю при этом чудеса изобретательности, придумаю оригинальные замены переменных и т. п. Сознательный характер мое мышление начнет приобретать только тогда, когда я задумаюсь над ходом своих рассуждений,  Но назвать такое мышление вполне сознательным, конечно, нельзя, хотя бы потому, что меня принуждает к нему то обстоятельство, что мне не удалось решить эту задачу механически. И даже если я задумаюсь о том, что такое математическое мышление вообще, я, хотя и перейду на более высокий уровень, буду еще далек от полной сознательности. Ведь моей целью будет по-прежнему оставаться решение математических проблем, пусть и в самом общем виде, а не ответ на вопрос «что такое мышление?».

Здесь читатель, вероятно, возразит: разве мышление является для нас самоцелью, а не связано со стремлением познать ту или иную истину? В том-то и дело, что вполне сознательное (то есть философское) мышлением связано не с «той или иной» истиной, а с истиной самого мышления. Эта истина давно известна, ее выразил один из первых христианских философов блаж. Августин, но обычно (и вполне заслуженно) ее связывают с именем французского мыслителя Рене Декарта (1596–1650). Думаю, ее формулировка известна большинству читателей: cogito, ergo sum – я мыслю, следовательно, я существую [9: 316].

Сам Декарт отмечал, что это положение – «первичное и достовернейшее из всех, какие могут представиться кому-либо в ходе философствования». Только человек, поднявшийся до ясного понимания того, что эта истина самоочевидна, может смело ступать на стезю философии. К слову сказать, мне приходилось задавать «профессиональным философам» вопрос: почему положение Декарта является несомненной истиной, а утверждение его современника материалиста Пьера Гассенди (1592–1655) «я хожу, следовательно, я существую» не имеет к истине никакого отношения, более того, является ложным. И нередко я не получал внятного ответа на свой вопрос. Подумайте самостоятельно, уважаемый читатель, над ответом и вы.

Не могу не отметить, что в русской философии 1880-1890-х годов заявило о себе целое направление, представители которого, в отличие от представителей так называемой «русской религиозной философии», полагали в основу своих рассуждений истину саморазумения, как метко назвал положение Декарта уже упоминавшийся П. А. Бакунин, поскольку это положение, действительно, само собой разумеется. А другой замечательный русский мыслитель Вениамин Алексеевич Снегирев (1842–1889) в статье «Метафизика и философия» определил положение Декарта как «воистину архимедов δως μι που στω («точка опоры» – Н. И.) познания», как «великое открытие, доселе неоцененное еще во всем его объеме» [10: 48]. Неудивительно, что нынешние «российские философы» стараются не замечать это направление, поскольку их кумиры, вроде В. С. Соловьева (1853–1900), не понимали и не признавали истину саморазумения.

Снова слышу возражение читателя: как можно считать положение «я мыслю, следовательно, я существую» самоочевидным, если оно не было таковым даже для такого выдающегося философа, как В. С. Соловьев?! Ну, насчет того, насколько «выдающимся» был Владимир Соловьев, мы поговорим позже, в специальной миниатюре. А сейчас хочу обратить внимание читателей на то, что у действительно выдающегося русского мыслителя Ивана Александровича Ильина (1882–1954) есть работа под названием «Путь к очевидности». Это название ясно говорит о том, что подлинная, философски значимая очевидность не лежит под рукой и на поверхности, а достигается путем упорного умственного труда. На поверхности лежат как раз заблуждения, выдаваемые за истину, вроде убеждения в существовании «независимо от сознания» некого «материального мира».

Напротив, истина саморазумения лежит в конце трудного пути, но только с нее начинается новый путь – к истинам, производным от истины саморазумения. Причем при движении по этому пути его отправная истина не остается раз и навсегда данной, но все более проясняется и углубляется. Как это происходит, я покажу позже, на примере проблемы человеческой свободы. А пока подведем итог.

Настоящий философ – всегда подлинный мыслитель. Это значит, что он размышляет не о чем попало и не как попало. Он размышляет, в первую очередь, о самом мышлении, и только так устанавливает «точку опоры» для всех дальнейших размышлений. Такой образ мыслей нередко называют рационализмом, вкладывая в этот термин негативный смысл, связывая рационализм с игнорированием волевых и эмоциональных проявлений человеческого духа.

Конечно, у любой деятельности человека есть свои опасности, свои крайности. Но как раз умственная деятельность менее других расположена к крайностям, в силу своей склонности к самокритике, всегдашней спутнице рефлексии. Так что уж если говорить о подлинном рационализме, то именно о критическом рационализме. А кроме того, не следует забывать, что темная сила, враждебная человеку, опасается, прежде всего, именно ясно мыслящих людей. Неслучайно далекий от одностороннего рационализма Гёте вложил в уста представителя этой темной силы Мефистофеля следующие слова, которые в безукоризненно точном переводе Н. А. Холодковского звучат так:

 

Лишь презирай свой ум да знанья светлый луч –

Все высшее, чем человек могуч;

……………………………………

Тогда ты мой, без дальних слов.

 

Примечания

  1. Вейсман А. Д. Греческо-русский словарь. – СПб.: Изд. автора, 1899. – 1370 с.
  2. Хайдеггер М. Что это такое – философия? // Путь в философию. Антология. – М.: «Пер Сэ», 2001. – С. 145–158.
  3. Челпанов Г. И. Введение в философию. 5-е изд. – М., 1912. – 556 с. Основательный и до сих пор крайне полезный для начинающих труд. Имеется современное репринтное переиздание.
  4. Вольф Р. П. О философии. – М.: «Аспект-Пресс», 1996. – 415 с.
  5. Хайдеггер М. О существе человеческой свободы. Введение в философию. – СПб.: «Владимир Даль», 2018. – 415 с. Не совсем понятно, почему немецкое das Wesen переведено в контексте такого названия как «существо», а не как сущность. Впрочем, специалистам по Хайдеггеру (которых в нашем отечестве более чем достаточно), как говорится, виднее.
  6. Астафьев П. Е. К вопросу о свободе воли // О свободе воли. Выпуск III Трудов московского психологического общества. – М., 1889. – С. 269-360.
  7. Бакунин П. А. Основы веры и знания. – СПб., 1886. – 408 с. Есть репринтное издание этой замечательной книги, несколько испорченное выдуманным подзаголовком «Отражение позднего гегельянства в русской философии». Не сомневаюсь, что эта глупая выдумка принадлежит кому-то из нынешних «профессиональных философов».
  8. Страхов Н. Н. Философские очерки. Изд. второе. – Киев, 1906. – XII + 488 с.
  9.  Декарт Р. Сочинения в двух томах. Т. 1. – М.: «Мысль», 1989. – 654 с.
  10.  Снегирев В. А. Метафизика и философия // Вера и разум, 1890. Нумерация страниц журнала сквозная через весь год. Данная публикация является посмертной.