Борис Адрианов
КТО МЫ ПО РОДУ И ПЛЕМЕНИ
(пространство русского мифа)
Переход к разделам: I, II, III, IV, Примечания
Введение.
Отличительной чертой русского самосознания является триединый подход к разрешению самых фундаментальных и глубинных вопросов, волнующих человека. Именно эта особенность русского народа определила принятие им христианства, сокровенное исповедание Пресвятой Троицы (отображением чего явились многочисленные храмы в её честь), явление Пресвятой Троицы некоторым русским святым (Александру Свирскому, Сергию Радонежскому), знаменитая икона преп. Андрея Рублева, глубокое и всенародное почитание праздника Троицы. Именно идя по этому пути, мы сможем разрешить и проблему человека, и национальный вопрос. Все мы смутно чувствуем неполноту решения национальной проблемы в панславизме, евразийстве, в идее «арийской расы» и т.д., несмотря на их несомненную правоту в ограниченном смысле – и именно потому, что они решают эту проблему монистически, игнорируя триединый подход. А только при таком подходе мы будем исходить из того основополагающего факта, что весь род человеческий состоит из определенного числа культурных типов (“языков” в Св. Писании, культурно-исторических типов Н.Я. Данилевского), определенного числа суперэтносов (этносов) и не менее определенного числа суперрас (рас).
Вот эта тройственная принадлежность человека какой-то расе, этносу и культурному типу и определяет его национальность. Другими словами, национальность человека складывается из трех начал: этнического, культурного и расового. Так же обстоит дело и с нашей русскостью. Одухотворенность национальной харизмой сохраняет нас как народ (этнос), сопричастность к русской культуре – как особый “язык”, или самобытный русский тип. А что определяет нашу принадлежность к славяно-русскому роду и племени? А шире – что характеризует причастность человека к какой-либо расе?
Все многообразие ответов можно разделить на несколько групп. Одни связывают это с чистотою крови, другие с преемством традиции или верностью традиционному укладу жизни. Ф.М. Достоевский считал, что евреи сохранились как племя в течение сорока веков благодаря одной “вековечно-неизменной идее” (по-современному: мифологеме), связанной с определенным образом жизни среди других народов (неслиянность и религиозная отчужденность) и верой в то, что они, евреи – единственный избранный Богом на все времена народ. Достоевский же ввел и понятие “русской идеи”, не раскрыв, правда, её содержания (“Русская идея, может быть, будет синтезом всех тех идей, которые с таким упорством развивает Европа в отдельных своих национальностях”).
Хотя сейчас существует как бы негласный запрет на обсуждение этих вопросов, я все же рассмотрю основные аргументы в пользу вышеназванных взглядов, с тем, чтобы дать и свое понимание данной проблемы.
Тема крови безгранична и чрезвычайно ответственна, ибо напрямую связана со многими чисто практическими вопросами, выводами и решениями. В то же время редко сейчас услышишь и вразумительные объяснения важности расовой чистоты. Интуитивно весьма многие разделяют ту точку зрения, что в крови, в сердце, которое ею омывается и которое посылает кровь во все места организма, заключен расовый или племенной инстинкт, проявляющийся, прежде всего, в отвращении к межрасовым бракам. В полном соответствии с этим А. Гобино утверждал, что в крови живет “закон отталкивания”. Ему противостоит, как некое искушение, тенденция к смешению, ведущая к утрате чистоты крови и проявленности расового типа (расовая энтропия). Замечу, что феномен расизма характерен именно для европейского сознания. Даже тогда, когда европейский мыслитель отвергал биологизм, или расовый материализм, и исповедовал духовное понимание расы, то и тогда он не отбрасывал категорию “крови”. Вот характерное высказывание Гегеля: “Внутренняя чистота германской нации подлинно пригодна для освобождения духа; латинские нации гораздо глубже в своей душе, в своем сознании духа, сохранили разделение, происшедшее из-за смешения римской и германской крови, они и поныне сохраняют эту разнородность. У латинских народов проявляется раскол, привязанность к абстрактному, и, как следствие, никоим образом не эта тональность духа, которую мы называем душой, это размышление духа о самом себе в себе, – в глубине себя, они находятся вне себя” (из “Теологических сочинений молодости”). И нацизм с его расовыми законами стал закономерным явлением для Европы, или, во всяком случае, для Германии. Потому для понимания вопроса полезно ознакомиться с тем, что писали в Германии 20 — 30-х годов на тему крови.
“Бог, которого мы почитаем, не существовал бы, если бы не существовала наша душа и наша кровь. Так звучит для наших дней исповедывание Мейстера Экхарта” [1, стр.360].
“Новая, обильная взаимными связями, красочная картина истории земли и человечества должна быть раскрыта, если только мы благоговейно признаем, что взаимодействие между кровью и окружающим миром, между кровью и кровью, представляет для нас последнее доступное нам явление, за которым нам уже далее не дано искать и исследовать”. “Жизнь расы, народа не есть логически развивающаяся философия и не развивающийся закономерно факт, но образование мистического синтеза”. “Каждая раса имеет свою душу, каждая душа свою расу с её собственной внутренней и внешней архитектоникой” [там же, стр.367].
“Теперь пробуждается новая вера: миф крови, вера вместе с кровью вообще защищает и божественное существо человека. Вера, воплощенная в яснейшее знание, что северная кровь представляет то таинство, которое заменило и преодолело древние таинства”. “Миф о расе есть высшая реальность жизни: миф души, расы и Я народа и личности, крови и чести, он один и только один без компромиссов, должен проникать всю жизнь, нести и определять её”. “Здоровые в отношении к крови народы не знают, в качестве масштаба, индивидуализма, так же как и универсализма”. “Расовая душа живет и развивается в природе, которая будит одни качества и задерживает другие. Эти силы расы, души, природы… суть вечные… предпосылки, бытие, жизнь, из которых получаются, в качестве определенного образа бытия, нравы, верование, искусство и прочее” [там же, стр.356-358].
А вот что говорила “Хрестоматия немецкой молодёжи”.
“В своей крови мы несём священное наследство своих отцов и предков. Мы не знаем их, бесконечной линий уходящих во тьму прошлого. Но все они живут в нас и благодаря нашей крови расходятся сегодня по всему свету. Именно поэтому наша кровь священна. Вместе с ней родители дают нам не только плоть, но и сознание. Отрицать свою кровь значит отрицать самого себя…Вы обязаны передавать свою кровь потомству, поскольку являетесь звеном в цепи расы, тянущейся с незапамятных времен в отдаленное будущее…Кровь – носитель жизни. Благодаря ей вы несёте внутри себя тайну творения. Ваша кровь священна, ибо в ней живет божественная воля… Быть расой – значит уметь мыслить определённым образом… Мы, немцы, получили от этой нордической расы воинственный дух. Другой дух расы действовал в самой глубине германского сознания. Другая душа расы раскрыла великое очарование музыки,… а ещё одна подарила организаторский талант и способность к безмолвному подчинению…Любой, кто смешивается с чуждыми низшими расами, унижает кровь и душу, которые были даны ему для передачи детям… Индивиду принадлежит все, что имеет одинаковую с ним кровь. Народ не ограничивается страной. Все единокровные сыновья связаны с одной матерью. Немецкая нация – это единая национальность, состоящая из ста миллионов. Любой немец, где бы он ни жил, принадлежит к ней. Нация бессмертна, пока её корни черпают силу из земли”. “О, священное сердце народа, о, отчизна… Каждый человек передает тебя потомкам, а затем возвращается в себя, чтобы стать новой жизнью. В тебе покоится бесконечная череда ушедших поколений, которые подобны зернам семян в огромном пахотном поле. В твоей почве течёт кровь благородных воинов, защищавших тебя. Ты оплодотворена самым лучшим, что есть в тебе. Из нашей почвы, из семени наших павших, земля простирается дальше” [2, стр.64-67].
Вот тут и происходит роковая подмена. Проливать кровь на чужих землях толкает людей уже другая причина, чем на своей земле; это уже отнюдь не забота о сохранении чистоты расы, не любовь к отчизне. Здесь выражает себя потребность в жертвоприношении, присущая всем людям.
“Без пролития крови не бывает прощения” (Евр.9:22). Это далеко не случайное высказывание апостола Павла. Без пролития крови нет прощения и, следовательно, примирения человека с Богом – и примирения человека с другими людьми, к чему человек всегда стремится. Именно отсюда проистекают у потомков падшего Адама человеческие жертвоприношения, кровавая месть и, наконец, войны. Наше величайшее счастье в том, что мы, вместе со всеми христианскими народами, избавлены Искупителем от подобного способа примирения. Евхаристия не отменяет кровавой жертвы как таковой, но полностью разрешает проблему примирения человека с Богом; а поскольку исповедующийся и причащающийся должен простить индивидуальные грехи своим обидчикам, то и вопрос личного примирения человека с человеком. Вспомним слова Нового Завета. “Бог есть свет, и нет в нем никакой тьмы…если (мы) ходим во свете подобно, как Он во свете, то имеем общение друг с другом, и кровь ИисусаХриста, Сына Его, очищает нас от всякого греха” (I Иоан. 1:5,7). “Не тленным серебром или золотом искуплены вы…драгоценной Кровию Христа, как непорочного и чистого Агнца” (I Петр. 1: 18,19). “Он грехи наши Сам вознес телом Своим на древо, дабы мы, избавившись от грехов, жили для правды: ранами Его вы исцелились” (I Петр. 2:2,4).
Не то у нехристианских народов, и мы должны ясно сознавать, что войны в их среде неискоренимы; но что гораздо трагичнее, отход, а тем более сознательный отказ от христианства всегда порождает агрессивность племени и тем самым создает внутреннюю причину для межплеменных войн и среди христианских народов. И потому миф ХХ века о чистоте крови в Германии, затемняя и отодвигая христианство (а следовательно, и Евхаристию) в область второстепенного, был не просто отказом от христианской традиции германского племени – он фатальным образом вел к усилению внутриплеменной и внутрирасовой напряженности, которая в конце концов и привела к самой кровопролитной войне ХХ столетия.
Однако есть и ещё одно возражение против основополагающего значения мифа о крови. То значение, которое придается чистоте крови, по существу означает возвращение матриархата. В традиции же всех племен белой расы мы находим сакральное почитание предка, основоположника рода. Предком рода был обычно бог или герой. Его нуминозная (сакральная) субстанция была определяющей во всех последующих поколениях. Эта субстанция мифического порядка со стороны отца полностью повторяется прежде всего в наследниках, а это находит своё выражение и в том, что сохраняется его имя (фамилия), в то время как имена других исчезают. Это равно касается и династий и родовых генеалогий (Рюриковичи, Романовы, Габсбурги, Трубецкие, Голицыны и т.д.). Мужская линия наследования отчетливо заявлена и в Св. Писании, и что для нас особенно важно – в родословной Иисуса Христа: “Авраам родил Исаака… Иаков родил Иосифа, мужа Марии, от Которой родился Иисус, называемый Христос” (Мф. I, 2-16).
Таким образом нацизм, с его расовыми законами и политикой – это матриархат ХХ века, и никуда от этого не денешься.
В России подобные представления о значении крови – ещё редкость, хотя на подсознательном уровне их разделяют многие. Но уж если говорят о крови, то связывают это с традицией, преемством, консерватизмом мировоззрения. Вот характерное высказывание Ивана Бунина: “А воспоминание – употребляю это слово, конечно, не в будничном смысле, – это живущее в крови, тайно связующее нас с десятками и сотнями поколений наших отцов, живших, а не только существовавших, воспоминание это, религиозно звучащее во всём нашем существе, и есть поэзия, священнейшее наследие наше, и оно-то и делает поэтов, сновидцев, священнослужителей слова, приобщающих нас к великой церкви живых и умерших. Оттого-то так часто и бывают поэты так называемыми «консерваторами», то есть хранителями, приверженцами прошлого. Оттого-то и рождает их только быт, вино старое. И оттого-то так и священны для них традиции, и оттого-то они и враги насильственных ломок растущего древа жизни” [3, с.149].
Для нас более характерно находить основания русской породы в почве, традиции, соборности и т.п. – даже для тех, кто живет вне Отчизны.
Типичны высказывания идеолога солидаристов (НТС) Р. Редлиха: “Русский человек и до сего дня лучше слышит зов родной земли, чем голос родной крови, и склонен считать своими тех, кто живет с ним рядом, независимо от их этнической принадлежности. Уже в первых княжествах будущей Руси намечается перевес территориального начала над племенными связями… Все княжества удельной Руси, без исключения, называются по городам, никогда по племенам. И сегодня у нас Смоленщина, Тамбовщина, в то время как, например, в Германии — Саксония, Швабия, Бавария, поныне сохраняющие элементы племенных различий” [4, c.97-98].
Но может быть, все дело в натуре. Не найдем мы восторженных гимнов традиции ни у славянофилов, ни у почвенников, ни у позднейших русских националистов. Однако именно они вели самую решительную, изнурительную и бескомпромиссную борьбу с антитрадиционализмом, выступавшим под разными флагами: западничества, нигилизма, европеизма, либерализма, марксизма, демократии. Но для нас сейчас важнее не их полемические высказывания, а их дух или понимание сути русского традиционализма, уяснение Традиции как таковой.
Итак, что есть традиция? Традиция – это приобщение человека к вечному: в религии, расе, природе, а не просто привязанность к прошлому как таковому, хотя происходит это именно в рамках приверженности сложившемуся укладу, устоям Церкви, племени, рода, семьи индивидуума. Происходит не само по себе, не инстинктивно, а через приобщение: в таинствах, обрядах, инициациях, иногда в пограничных ситуациях, например, на пороге смерти. Поэтому вхождение в любую конкретную традицию всегда означает расширение сознания, жизненного опыта, а нередко даже и преображение человека. Таким первым преображением, точнее, духовным рождением, является таинство святого Крещения. Вспомним слова Иисуса Христа: “Истинно, истинно говорю тебе, если кто не родится свыше, не может увидеть Царства Божия. Никодим говорит Ему: как может человек родиться, будучи стар? … Иисус отвечал: истинно, истинно говорю тебе, если кто не родится от воды и Духа, не может войти в Царство Божие. Рожденное от плоти есть плоть, а рожденное от Духа есть дух” (Ин. 3, 3-6). О Сауле священный писатель сказал, что при помазании “Бог дал ему иное сердце” (I Цар. 10, 9).
Изменение, расширение и даже преображение сознания по мере приобщения к Традиции своего племени каждый человек переживает по-своему и выражает его в том, что его наиболее затронуло. Вот один пример высказывания о традиции современного человека, который каким-то образом ощутил свою индивидуальную причастность к ней и через это приобрел или почувствовал новое качество жизни: “Традиция сталкивает человека с непостижимым «другим», равнозначным безбрежному полю опыта. Всякое сообщение о традиции со-общает с неведомым. Свежий ветер традиции не задерживается в казематах позитивистского сознания, он возвращает человеку интимное соединение с миром. Традиция говорит каждому, кто хочет знать и быть воистину: мало человеком уродиться, надо еще родить в себе человека” [5, с.34]. Другие испытывают изменение сознания как-то иначе, но всегда это ведет, с одной стороны, к преодолению эгоизма, а с другой – к преображению чувства общности, когда мы из просто населения или жителей становимся земляками, соплеменниками, соотечественниками.
Часто это новое мироощущение называется у нас соборностью. Поговорим немного и о ней.
Нужно сказать, что соборность – это какое-то особое слово для русского человека. Даже если сделать скидку на моду, все равно – от кого только не услышишь о соборности и каких только соборов не созывалось за последние годы. Послушаем, что говорили о соборности на III Всемирном Русском Народном Соборе в декабре 1995 года.
“Применительно к рабочему движению и профсоюзам соборность преломляется в слово «солидарность», и эти слова как бы идут друг за другом” (председатель Федерации профсоюзов М.В. Шмаков). “Коллективизм и соборность, на наш взгляд, – это способ совместного проживания в деревне” (председатель Аграрной партии М.И. Лапшин. На открытии зам. Главы Собора В.Н. Ганичев декларировал: “Собор собрался здесь, чтобы продолжить дело двух предыдущих Соборов, собиравших русскую соборную мысль” [6, с.3, 191 и др.]. А вот что писал о соборности Л.Н. Гумилев: “В Евразии политическая культура выработала свое оригинальное видение путей и целей развития. Евразийские народы строили общую государственность, исходя из первичности прав каждого народа на определенный образ жизни. Таким образом обеспечивались и права отдель-ного человека. На Руси этот принцип воплотился в концепции соборности и соблюдался совершенно неукоснительно” [7, c.255]. Теперь Арсений Гулыга: “Соборность – это неразрывная связь человека с «большой общностью народа» и малой общностью – семьи”; “Соборность опрокинута в прошлое. Это значит, что никакое решение никакого центрального комитета, ни демократического большинства ныне живущих, не может изменить сложившийся быт народа, его веру, его устои. Революцию совершают пришельцы, лишенные корней, и те, кто эти корни утратил. Традиция – это вечная Вандея. Чтобы укрепиться в традиции, надо знать предков, надо знать лично, как знаем мы своих верных друзей и доверенных родственников” [8, c.261].
Весьма характерно определение соборности в одном из последних словарей по русской философии: “Соборность – специфическое понятие русской философии, выработанное А.С. Хомяковым и не имеющее точных эквивалентов в других языках”. По Хомякову, церковный собор выражает идею “единства во множестве”; при этом он утверждал, что только в Православии принцип соборности осознан как высшая Божественная основа Церкви, хотя и не осуществлен во всей полноте. В католичестве возобладало единство без свободы, в протестантизме – свобода без единства [9, c.312]. Почти все русские и “русскоязычные” философы так или иначе касались проблемы соборности, по-своему ее понимая и истолковывая: то как “всеединство” – у Вл. Соловьева, то у С.Л. Франка – как “внутреннее органическое единство, лежащее в основе всякого человеческого общения, всякого общественного объединения людей” [10, c.58]. Первичной и основной формой соборности Франк считал единство брачно-семейное, затем видел ее проявления в религиозной жизни, и наконец – в “общности судьбы и жизни всякого объединения множества людей”. П.А. Флоренский подчеркивал, что “русское церковное словоупотребление и русское богословие употребляют слово «соборность» в таком обширном смысле, какого оно не имеет в других языках, причем оно выражает собою самую силу и дух православной церковности” [11, c.129]. И не только философы.
“Соборность — славянское означение верховной ступени человеческого общежития: не организация, а соборность. И когда я слышу это слово произносимым в нашей среде – то в Психологическом обществе, где спорят о «соборном сознании», то на публичном словопрении о назначении театра, то в воспоминаниях друзей Скрябина о его замысле соборного «действа»… – дух мой радуется самой жизненности и желанности милого слова” – писал Вяч. Иванов [12, c.101]. У евразийцев своеобразным аналогом соборности служила категория “симфонического”. Так, у Петра Савицкого читаем: “Истинная идеология вовсе не отвлеченная система и не может быть выражена одной отвлеченной формулой. Она живой организм, в котором существенен всякий орган. Она не отвлеченно универсальна, а симфонична или соборна, согласуя и объединяя многие свои выражения” [13, c.17].
В наше время Олег Платонов в книге “Русская цивилизация” пишет: “Соборность – одно из главных духовных условий национального единства и создания мощной державы, какой была Россия”; “Известная формула «Православие, Самодержавие, Народность» возникла не на пустом месте, а отражала соборные ценности русского народа, возникшие еще в глубокой древности” [14]. А вот как понимал соборность митрополит Иоанн: “С падением Византийской Империи бремя ответственности хранителя и защитника Вселенского Православия легло на плечи молодого Российского государства. Осознание этой великой ответственности вкупе с преемственностью древних византийских традиций дали мощный толчок развитию христианской русской государственности, принявшей высшую формулу независимости — соборное самодержавие, предполагающее осмысление державного строительства как общенационального церковного послушания, всенародного религиозного долга”; “Оглядываясь сегодня на русскую историю, можно уверенно сказать: на всех ее крутых поворотах российские народы делали в конечном счете один и тот же выбор в пользу соборного единства”.
Современный философ В.Н. Сагатовский пишет о соборности следующее: “Соборность – этим словом можно предельно кратко выразить сущность русской идеи… Разумеется, для более полного раскрытия русской идеи потребуются и другие ценности и понятия. Но все они так или иначе вытекают из соборности, конкретизируют ее, являются разверткой богатейшего содержания этой первоначальной интуиции русского духа. Соборность является его первой характеристикой исторически, логически, мировоззренчески. Исторически – поскольку это первое понятие русской идеалистической философии, явившееся в трудах А.С. Хомякова результатом осмысления одноименной фундаментальной ценности Православия. Логически – поскольку является основополагающей категорией русской философии. Мировоззренчески – поскольку содержит в себе основной принцип отношения к миру, выражающий существо русской ментальности” [15, c.104].
Отождествление соборности с русской идеей встречается и у других авторов. Однако вот это-то в корне неверно. Идея всегда связана с разумом, или сущностью человека, соборность же – категория жизненного начала, познающей субстанцией которого является сердце. Замечу: монахи-подвижники четко разделяют молитву на “умную” и “сердечную”, уделяя главное внимание последней. О “познающем сердце” писали русские философы, начиная с П.Д. Юркевича и кончая И.А. Ильиным.
Субстанция сердца в отличие от субстанции разума ищет не знания, а мудрости. То, что между знанием (разумением) и мудростью (ведением) существует принципиальная разница, явствует уже из Св. Писания. В Первом послании к Коринфянам читаем: “Каждому дается проявление Духа на пользу. Одному дается духом слово мудрости, другому слово знания, тем же Духом; иному вера, тем же Духом; иному дары исцеления, тем же Духом; иному чудотворения; иному пророчество, иному различение духов, иному разные языки, иному истолкование языков” [I Кор. 12, 7-10]. Категории познающего сердца иные, чем у разума. Читаем у ап. Иакова (3, 17): “Мудрость, сходящая свыше, во-первых чиста, потом мирна, скромна, послушлива, полна милосердия и добрых плодов, беспристрастна и нелицемерна”. И Иисус Христос – это не только Истина, Учитель, Наставник, Добрый Пастырь, но и “Божия сила и Божия премудрость” [I Кор. 1, 24]. Христос, как сказал ап. Павел в том же послании, “сделался для нас премудростью от Бога”. Другое дело, что есть премудрость Божия, тайная, сокровенная, нисходящая свыше и есть мудрость человеческая, земная; но обе они отличны от знания, или разумения как такового. Возвращаясь к соборности, можно сказать в терминах К. Юнга: соборность – это архетип русского бессознательного или архетип русского сердца; это – проявление русского национального инстинкта.
Итак, соборность – категория познающего сердца, притом русского сердца, или русский архетип. А если так, то можно сказать, что соборность живет у нас в крови, и кровь (сердце) приобретает новое и в определенном смысле основополагающее значение. Ибо тогда можно сказать, что в крови у других рас и племен живут другие основополагающие архетипы. И психическая неустойчивость людей смешанных рас находит свое объяснение – как внутренний антагонизм разных архетипов. Но это особая тема, развивать которую я не буду.
Таким образом, соборность – это категория особого “сознания сердца”; назовем такое сознание мифическим, поскольку ранее, на протяжении долгого исторического времени, оно проявляло себя главным образом в мифах. А так как о мифе и “мифическом” сознании существует много неверных и даже ложных представлений, остановимся на этом подробнее.
Как океан объемлет шар земной,
Земная жизнь кругом объята снами;
Настанет ночь – и звучными волнами
Стихия бьет о берег свой.
Мифы – это дневные сны. Таинственная стихия мифов властно влечет нас к себе; как сказал поэт, “нудит нас и просит”. И никуда нам от этой стихии не уйти, не скрыться, не спрятаться. Бездна или стихия мифов неизменно требует своего. Перефразируя слова Тютчева, можно сказать: “и мы живем, пылающею бездной со всех сторон окружены”. Другими словами, мы являемся существами “мифическими”, а не только, как принято считать, разумными и личностными. И как существует потребность человека в разумной и личностной жизни, точно так же всем людям свойственна потребность мифического”, соответствующая самым сокровенным глубинам человеческого “я”.
Как во сне мы бессильны изменить события и сюжет сна, так и “объятые” мифами – мы подчиняемся им буквально во всем. Никакие доводы разума и требования воли не в состоянии освободить нас от магии мифа. И потому вопрос не в том, жить с мифами или без них, а в том, какими мифами жить – подлинными или мнимыми.
Учитывая наивное, а главное, глубоко неверное восприятие мифов подавляющим большинством современных людей, скажу несколько слов о мифах вообще. Но сначала приведу цитаты из признанных авторитетов в этой области. Вот что писал Мирча Элиаде в работе “Аспекты мифа”: “Уже более полувека западноевропейские ученые исследуют миф совсем с иной позиции, чем это делалось в XIX веке. В отличие от своих предшественников они рассматривают теперь миф не в обычном значении слова, как «сказку», «вымысел», «фантазию», а так, как его понимали в первобытных и примитивных обществах, где миф означал, как раз наоборот, «подлинное, реальное событие» и, что еще важнее, событие сакральное, значительное и служащее примером для подражания. Но это новое значение слова «миф» делает его употребление в современном языке довольно двойственным. И в самом деле, это слово употребляется в наши дни, обозначая как «вымысел», «иллюзию», так и «священную традицию, первородное откровение, пример для подражания»… Нас интересуют не та ментальная стадия, не тот исторический момент, где миф стал вымыслом… мы будем исследовать те сообщества, где миф является «живым», в том смысле, что он предлагает людям примеры для подражания и этим сообщает значимость человеческой жизни. Понять структуру и функцию мифов в традиционных обществах значит не только прояснить некий этап в истории человеческой мыслим, но и лучше понять одну из важнейших категорий современной жизни!” [16, c.11-12]. А вот слова из другой работы того же автора: “Мифы раскрывают структуру реальности и показывают множественные модальности бытия в мире. Вот почему они являются иллюстративными моделями человеческого поведения; они передают «историю» предания, имеют дело с «реальностью»… миф воспринимается всем существом человека; он не адресован лишь его интеллекту или воображению. Когда миф больше не воспринимается как откровение «таинства», он становится «декадентским», неясным; он превращается в сказку или легенду” [17, c.15-16]. Известный этнограф Б. Малиновский писал: “Если рассматривать миф, как нечто, наполненное жизнью, то он не дает объяснения, способного удовлетворить научную любознательность; он является повествованием, которое воскрешает первозданную реальность, отвечает глубоким религиозным потребностям, духовным устремлениям, безусловным требованиям социального порядка и даже требованиям практической жизни” [16, c.29-30]. Он же: “В цивилизациях примитивных народов миф исполняет незаменимую функцию: он выражает, возвышает и кодифицирует верования, он защищает и налагает моральные принципы; он гарантирует действенность ритуальных церемоний и предлагает правила для практической жизни, необходимые человеческой цивилизации; он отнюдь не лишенная содержания выдумка, а напротив, – живая реальность, к которой человек постоянно обращается… Все эти сказания служат для аборигенов выражением первозданной реальности, более величественной и богатой смыслом, чем реальность современная, и определяющей ежедневное существование и судьбу человечества. Знания, которые человек имеет об этой реальности, раскрывают ему смысл ритуалов и задач духовного порядка, так же как и форму, в которую он должен их облечь” [16, c.29-30].
Свое понимание той же проблемы имел К.Г. Юнг, который был убежден, что миф отражает известные фундаментальные структуры духовной жизни человека. Юнг находил их в определенных и повторяющихся во всех культурах праобразах, или архетипах (вражда между братьями; злое чудовище и герой, побеждающий его; уход в темноту, подъем к свету и т.д.). Близкое понимание мифа высказывал К.К. Кереньи: “Что такое музыка? Что такое поэзия? Что такое мифология? Все это проблемы, относительно которых невозможно никакое мнение, если человек не имеет опыта переживания этих реальностей… Если мы заинтересованы в реальном знании мифологии, мы не должны сразу же обращаться к теоретическим рассуждениям и оценкам… Не следует также слишком много говорить об «истоках». Для того, чтобы вода, пройдя сквозь нас, разбудила наш скрытый мифологический дар, ее нужно брать прямо из источника и пить свежей… Подлинная мифология стала для нас настолько чужой, что перед тем, как вкусить ее, не будет лишним остановиться и подумать – не только о пользе и опасностях мифологии, но также и о нашем возможном отношении к ней. Мы утратили наше непосредственное чувство великих реальностей духа – а именно к этому миру принадлежит вся подлинная мифология, – утратили окончательно ради нашей всем интересующейся и великой помощницы – науки”. Он же: “Мифология – это не просто способ выражения, вместо которого можно было бы подобрать другую, более простую и более понятную форму… Бывают времена, когда величайшие мысли могли бы быть выражены только посредством музыки. Но тогда «величайшая» – это именно та мысль, которая может быть выражена лишь посредством музыки и никак иначе. Подобным же образом происходит и с мифологией. Точно так же как музыка имеет смысл, который приносит удовлетворение… так же и всякая подлинная мифологема обладает своим приносящим удовлетворение смыслом. Причем этот смысл очень трудно перевести на язык науки, потому что он может быть полностью выражен только в мифологических терминах… очевидно, что, как и для музыки или поэзии, здесь также необходим специальный «слух», причем «слух» здесь также подразумевает некий резонанс, сочувственный отклик, изливающийся из глубины души личности… В то время, когда мифология была неотъемлемой частью жизни народа, ее не просто исполняли как некий вид музыки, ею жили. Мифологический материал для народов-мифотворцев был формой самовыражения, и формой мышления, и формой жизни” [18, c.11,14-15].
Однако полнее и раньше многих по времени писал А.Ф. Лосев – но его я не цитирую, его надо просто прочитать или перечитать…
Мифическое не исчезло из жизни современного общества. Оно лишь получило другое название, так сказать, “переоделось”, и теперь у него несколько одежд. Это, прежде всего, господствующая в обществе идеология; большая часть литературы и искусства; значительная часть философии. Здесь не место объяснять различие между художественным и мифологическим в литературе и искусстве, хотя несколько отличий я назову. Там, где присутствует символ, там уже присутствует миф. Там, где даны образцы поведения в различных жизненных ситуациях, где литература и искусство воспитывают или перевоспитывают человека, где они отображают или изображают жизнь с определенных позиций (неважно, “гражданских”, “мещанских” или каких-то других), – там перед нами современная мифология.
Когда философия отвечает на вопрос: кто мы и откуда? – это мифология. Подобные вопросы действительно как-то разрешает для себя каждый человек. Откуда мы? Пришельцы из космоса, продукт земной эволюции, Божие творение. Кто мы? Существа, созданные по образу и подобию Божию; человеческая популяция животного мира; микрокосмы, духи и т.п. – это все мифологемы, какими бы строго научными или, наоборот, спиритуалистическими ни были наши ответы. Наконец, там, где мы рассуждаем о Святости, Тайне, Жизни – мы опять вступаем в область мифологического сознания.
Я мыслю – следовательно, я существую как человек. Это, конечно, необходимое условие проявления человеческого в человеке, но еще не достаточное. С не меньшим правом я могу сказать: я чувствую Тайну и поклоняюсь Святыне, и потому я человек, ибо человек без Святыни – в каком-то смысле еще или уже не человек, а животное или бес. Область мифического в жизни людей как раз и призвана развить в человеке чувство святости и тайны, утвердить в нем благоговение перед жизнью как таковой. Ни философия, ни наука, ни художественная литература и искусство в их “классическом” виде не способствуют этому, ибо у них другие задачи – и отсюда потребность человека в мифах. А потому забота “мифического сознания” человека должна быть лишь об одном: подлинные ли мифы перед нами или нет. И тут свои (назову их “сердечными”) критерии подлинности и достоверности.
Так, например, естественному человеку очевидно, что он имеет другое происхождение, чем животные. И не столь важно, кого он возьмет себе в предки, лишь бы это была не “обезьяна”, как в научном мифе Дарвина. Сотворение человека Богом лучше всего отвечает на этот вопрос; а то, что только мы созданы по образу и подобию Божию – лучше всего отвечает на вопрос: кто мы? Здесь опять же не место подробно останавливаться на критериях подлинности мифов для русского миросозерцания. Перечислю лишь главные критерии: органичность, почвенность, очевидность, соборность, непосредственность. И добавлю, что приведенный сейчас ответ на вопрос “кто мы?” нельзя считать исчерпывающим. Далее надо определить свою принадлежность к определенному племени, расе и т.п. Только так возможна для нас ответственность за свое происхождение и призвание: человеческое, славянское, русское, великорусское…
Принимая реальность дневных снов – мифов, мы должны принять и особенности мифического мироощущения. Во сне мы летаем, не различаем прошлого и настоящего, имеем особое восприятие пространства и времени. Для мифического мироощущения земля неподвижна и является центром мироздания, не говоря уж о том, что обладает свои жизненным тонусом, и с полным правом о ней можно сказать: “земля-матушка” и “мать сыра земля”. И это не метафора, а именно переживание, испытывая которое, мы, тем не менее, не отказываемся от научных знаний (что принципиально отличает нас от примитивных обществ). Далее, в мифическом пространстве прошлое не умирает; точнее, в мифе прошлое живет в настоящем, составляя с ним нечто единое. Не знает мифическая действительность и разделения на материальное и идеальное, на объект и субъект, а также многого другого, к чему мы привыкли в сфере мысли.
Первоисточником мифического в человеке является сердце. Именно им человек выделяет таинственное среди обыденного, сакральное среди профанного. Поэтому сердце иногда наделяют особыми чувствами, например, аскетическим (преп. Никита Стифат); помещают в него архетипы; говорят об особых силах души: силе безмолвия, бесстрастия, воздержания, трезвенности, покаяния; группируют эти силы, называя их магическими, священными, нуминозными.
Мифическому мироощущению свойственны вера в чудесное и стремление к таинственному (правда, в последние десятилетия на удовлетворение этих потребностей стала претендовать наука, однако так называемые “чудеса науки” таковыми вовсе не являются, и никаких тайн наука не открывает). И если у человека не атрофирована мифическая потребность сердца, он верит в чудеса, прежде всего, в те, которые свершаются с ним лично(“Чему бы жизнь нас ни учила, но сердце верит в чудеса”). Это не только исполнение наших молитв, неожиданное избавление от опасности, судьбоносные “неслучайные” встречи, но и многое другое, о чем не принято говорить вслух, в православной традиции в особенности.
Для мифического мироощущения характерна также вера в знамения, на земном уровне – в приметы. Большинство современных людей считает это суеверием. Но вот как понимал такое “суеверие” Баратынский, понимал в полном соответствии с мифической действительностью:
Пока человек естества не пытал
Горнилом, весами и мерой,
Но детски вещаньям природы внимал,
Ловил ее знаменья с верой;
Покуда природу любил он, она
Любовью ему отвечала,
О нем дружелюбной заботы полна,
Язык для него обретала.
Почуя беду над его головой,
Вран каркал ему в опасенье,
И замысла, в пору смирясь пред судьбой,
Воздерживал он дерзновенье.
На путь ему выбежав из лесу волк,
Крутясь и подъемля щетину,
Победу пророчил, и смело свой полк
Бросал он на вражью дружину.
Чета голубиная, вея над ним,
Блаженство любви прорицала.
В пустыне безлюдной он был не одним,
Нечуждая жизнь в ней дышала.
Но, чувство презрев, он доверил уму;
Вдался в суету изысканий…
И сердце природы закрылось ему,
И нет на земле прорицаний.
Мифическое сознание отвечает на несколько вопросов жизни, которые задает себе каждый человек, и это не пресловутые “что делать?” и “кто виноват?”, а – кто он и откуда?; какого он рода и племени?; к кому человек должен прибегать за помощью в делах?; как нейтрализовать действие злых сил и как привлечь удачу? Мы можем отвечать на них по-разному, но как-то отвечает каждый из нас, иногда даже не признаваясь в этом самому себе.
И потому мифы – обязательная составная часть мистической, сакральной и социальной жизни человека, на всех ее уровнях. Отсюда реальность Преображения и явления Божественного Света святым, реальность мира и покоя в душе человека (исихазм), реальность Тела и Крови Иисуса Христа под видом хлеба и вина в святых Дарах, реальность чудес и исцелений, реальность слов Евангелия: “Однако ж тому не радуйтесь, что духи вам повинуются, но радуйтесь тому, что имена ваши написаны на небесах” (Лк. 10, 20). Мифическая реальность имеет место и на других уровнях жизни человека. Реальны беспристрастность, трезвенность, сила безмолвия и воздержания и другие аскетические добродетели или состояния души человеческой. Реально соборное мироощущение и многое другое в этом роде. Реально существование социальных мифов. Совсем недавно это были коммунистические и социалистические мифы, теперь их заменили на демократические (общеевропейский дом, цивилизованное человечество, права человека). Своей чередой в сознание людей входят экологические мифы об озоновых дырах, потеплении климата и затоплении прибрежных городов. Я уже не говорю о мифах об НЛО, инопланетянах, “снежном человеке”. И без этого не понять современный мир. Вся история рода человеческого – это история трансформации мифов, в том или ином виде постоянно владеющих душой человека.
К сожалению, многие этого не понимают и даже религию сводят к морали, или только к мировоззрению и даже эстетическому чувству. Но религия – это прежде всего образ жизни – и не только как осуществленность морали и мировоззрения, но именно как особая сакральная и социальная жизнь, развивающаяся по своим законам и имеющая свои задачи и цели. В частности – обрести мир и покой в душе, очиститься от скверны греха и начать новую жизнь, преодолеть эгоизм и стадность, освятить свою жизнь и привести ее в соответствие с законами и потребностями души. То же и национализм – это не только одухотворенность народным духом (для нас – русским духом), не только русское мировоззрение, причастность к русской культуре, но и исповедание своей русскости, и в первую очередь: русская отрешенность от мира (в сочетании с особой русской социальностью), русская традиционность, русская гармония жизни со всем, что нас окружает.
Без мифов невозможно полноценное существование человека на земле, ибо только они дают ему чувство уверенности и укорененности. Сейчас это особенно необходимо, так как научные мифы (или одностороннее научное мировоззрение) буквально превратили человека в “ничто”. Земля – песчинка в безграничном космосе с “черными дырами” и какими-то постоянными “взрывами”; сам человек – лишь “способ существования белковых тел”, подверженный всяким случайностям и неотвратимым “экологическим катастрофам”…
По существу только через миф человек получает сверхъестественное происхождение и приобщается к вечности, осознает центральное положение Земли во Вселенной и себя самого – на Земле, обретает глубинную основу жизни – сердце, внутренний центр своего существования и тем самым – всего в мире. И вслед за этим приходит открытие мистического пласта человеческой жизни; в частности, понимание монашества как особого образа жизни, характерного именно для людей белой расы, осознание важности аскетических добродетелей и многого другого. И слова Спасителя “Царство Божие внутрь вас есть” станут не просто понятными, но и руководящими при решении многих проблем, прежде всего в сакральной и социальной сферах жизни.
Без мифов невозможно существование не только отдельного человека, но и племени (расы) в целом. Только мифы создают первичную органическую общность всех живущих и живших соплеменников, дают человеку образцы социального поведения, соединяют со всемирной историей рода человеческого – и в идеалах Святой Руси и Третьего Рима, и в сознании божественного избрания всех христиан к жизни по благодати, а не по закону. Конечно, не все исторические мифы (как и мифы о предках) сохраняются неизменными в течение столетий. Одни видоизменяются (Св. Русь – Третий Рим – Великая Россия), другие просто оставляются (проповедь апостола Андрея на Днепре), третьи – углубляются (понимание нашей русскости). Но без мифов жизнестойкость племени падает вплоть до того, что оно может распасться до уровня кланов, семей, индивидов, потерять свое единство. Дело в том, что племенное и расовое мироощущение налагают на человека особую ответственность за существование и процветание своего племени и своей расы, а всякая ответственность требует определенной самоорганизации и национального самосознания.
Мифы племени (расы), как прошлые, так и современные, являются своего рода святынями, отчего их отрицание, критика, насмешки над ними – воспринимаются чрезвычайно болезненно, причем все равно: подходят ли к ним с научных позиций или исходя из других мифологических представлений. К этой категории «полусвященных» мифов относятся, прежде всего, мифы о родоначальниках племени; касаться подобных мифов надо с величайшей осторожностью, чтобы не задеть чрезвычайно чувствительных струн человеческой души. Вот почему все специально археологические, летописные, научно-исторические сообщения о варягах, венедах, русах и прочем лучше не делать предметом обсуждения в кругах, далеких от собственно научных интересов.
Почитание предков, по мере развития национального самосознания, в значительной степени уступает место почитанию героев и подвижников, тех, кто положил свою жизнь на алтарь Отечества или отдал ему весь свой талант. Так и должно быть, ибо мифы о предках часто носят чисто легендарный, а порой и искусственный характер. В частности, можно назвать, как типичный пример, попытку вывести существование основных рас от потомков Ноя (семиты, яфетиды, хамиты). Ясно ведь, что дети одного отца не могут стать основоположниками различных рас…
Актуальнейшая задача нашего времени – реабилитация мифического мироощущения и выработка современных русских мифов. Хотим мы этого или нет, но на наших глазах окончательно умерли коммунистические мифы, которыми очень многие из нас жили целые десятилетия, и рождаются новые мифы. Некоторые из них представляются просто невероятными, хотя кто знает, на что откликнется наше сердце (особенно у молодого поколения), ибо
долго жить в безвоздушном, «безмифическом» пространстве ни один человек не сможет. Какие мифы основательно войдут в нашу жизнь и составят ее повседневную мудрость (и даже идеологию), зависит, прежде всего, от нас самих, от способности различать подлинное от неподлинного, естественное от искусственного, жизненное от мертвящего. Подлинные мифы всегда продолжают традицию племени или расы, а потому они – родные нашему сердцу, служат пониманию прошлого и, что не менее важно, вечного в нашей жизни. Возрождение мифического мироощущения, сердечная привязанность к своим мифам откроют скрытые тайники нашей души, о которых мы даже не подозреваем, и дадут мощный импульс борьбе за нашу русскость против враждебных ей сил.
Еще раз подчеркну: следует различать подлинные и неподлинные мифы. Последние, используя мифическую потребность человека, занимают в сердцах людей место, предназначенное для первых. Однако они не могут долго воодушевлять нас и рано или поздно теряют свою “прелесть”. Но это не значит, что тогда автоматически рождаются или возрождаются подлинные мифы. Куда вероятнее появление новых мифологем, столь же далеких от подлинности. Однако в этот “переходный период” есть шанс возродить подлинные русские мифы, и сейчас именно такое время. Но прежде надо почувствовать мифическую потребность сердца и очистить его от ложной мифологии. Лишь после этого мы сможем спокойно заглянуть в свою душу.
И тогда мы осознаем некоторые элементарные истины, которыми всегда жили наши предки, почувствуем свою органическую связь с Русским племенем, увидим несколько уровней нашего самоощущения. На первом уровне мы ощущаем свою общность как москвичи, вятичи, псковские, питерские и т.д.; далее, мы – великороссы, малороссы или белорусы; затем мы уже просто русские. Между этими уровнями есть существенная разница, причем не только количественная. На двух первых уровнях мы хотя и составляли определенную общность, однако она не являлась субстанциальной, а носила чисто структурный характер. Другими словами, только Русское племя – самостоятельное органическое целое, живущее своей самобытной жизнью, имеющее свои естественные интересы, отличные от интересов других племен, имеющее своих друзей и врагов, свое отечество, свои традиции, устои и уклад жизни, наконец, свои мифы.
Следующий, уже нисходящий уровень племенного сознания идет в направлении общеславянской общности, а затем следует единство белой расы (или суперрасы). Здесь общность сказывается в близости традиционного уклада и устоев жизни, сходства анатомических и психических типов, близости мифов, преданий, былин и т.п.; наконец, в том, что все мы в массе своей приняли христианство, а значит, имели к этому общую врожденную способность. Однако принципиально то, что и эти общности не носят субстанциального характера, хотя с принятием христианства усилилась наша расовая общность и отличность от других рас. Однако интересы “панславизма” или “белого человека” никогда не должны превалировать над чисто русскими интересами, должны всегда оставаться, так сказать, на втором плане, выступая вперед только перед угрозой со стороны других рас или суперрас.
Итак, существует белая суперраса, к которой принадлежит раса славянская, и в ней существует Русское племя. Главной отличительной чертой белой суперрасы, в духовном отношении, является принятие ею
Благой вести (Евангелия), исповедание Святой Троицы, Богочеловеческой природы Иисуса Христа, Воскресения и остальных истин, сформулированных в Символе Веры, общем для всех христиан. Конечно, христианами могут быть и отдельные представители других рас, но по сути тщетными оказались усилия католиков обратить в христианство китайцев; напрасны попытки массового обращения негров и т.д. У каждой расы есть свой потолок религиозной жизни, который могут преодолеть лишь отдельные личности. Так, семиты «рождены» для монотеизма, и семит-христианин в каком-то смысле выходит из своего племени. В то же время русский или немец именно в христианстве обретает полноту своей духовной жизни. Хотя одни племена белой суперрасы приняли Благую Весть раньше, а другие позже, это не суть важно; главное – не изменять христианству (как, например, сербы-боснийцы), а быть верными Церкви. Короче, христианство стало в определенном смысле расовым или даже племенным, если говорить об отдельных вероисповеданиях. История показала, что для славян роднее Православие, для латинян – Католичество, для германцев – Протестантство. Хотя это и не носит характер закона, но в целом дело обстоит именно так. И потому попытки сделать славян католиками, испанцев – протестантами и т.п. идут против природы этих племен и вносят раскол в самую их душу, накладывая суровый и трагический отпечаток на дальнейшую судьбу нации в целом. То, что Польша несколько раз в истории теряла свою независимость, связано с тем, что славянин-католик всегда труднее находит свое место в мире, становясь внутренне чужим своим единоплеменникам и не становясь своим для представителей других племен. Также не случайно и то, что кровавая (и притом атеистическая) “буржуазная” революция впервые произошла во Франции, душа которой была расколота гугенотами.
Какие же основные выводы проистекают из сказанного? Сообразно с различными уровнями расового сознания, мы должны ощущать себя белыми среди желтых и черных, славянами среди индоевропейцев, русскими среди славян и т.д. Другими словами, осознание своей принадлежности к Русскому племени должно быть руководящим принципом в наших отношениях с другими племенами, расами и суперрасами, а интерес к чужой жизни, традициям, мифам и преданиям должен всегда стоять на втором месте по отношению к своему. Полное раскрытие своего дарования (таланта) возможно лишь в русле расового и племенного самосознания, не вопреки, а благодаря ему. С другой стороны, и сам человек, раскрывая свой творческий дар, инстинктивно чурается космополитического и тянется к национальному. Его душа чувствует, что космополитизм губит талант, а верность своему племени и своей расе способствует его раскрытию.
Следующий этап углубления нашего мифического мироощущения связан с отношением к так называемому “язычеству”. Термин этот давно утратил свое истинное содержание, стал пугалом, бранным словом, особенно для христиан, которые обычно даже не задумываются над его смыслом. Но мы, русские, давно уже христиане, и потому можем без страха анализировать “языческое” мироощущение, не опасаясь им “заразиться”.
Так есть ли какая-то правда в язычестве, по крайней мере, в славянском или русском язычестве? Замечу, что по сути своей верования, все равно какие, – это мифология. Конечно, религия не исчерпывается мифами, но они всегда – часть ее, и часть обязательная. Так вот язычество – это определенный этап жизни славяно-русского племени и, соответственно, этап в развитии его мифологии. В отношении к Богу мифология славян со временем стала христианской, то есть абсолютно подлинной и животворящей, а потому можно сказать, что языческое в ней преодолено, или точнее, превзойдено. Однако так называемое “языческое отношение к природе” вовсе не требует “преодоления” (понимаемого, как отрицание). Христианин, сохранивший в душе этот элемент язычества, не будет “преобразовывать” или попросту насиловать природу, например, экспериментировать над животными. Он всегда будет относиться с сочувствием к нашим “меньшим братьям”; подобное “языческое” отношение к природе, к животным и даже растениям мы видим у многих православных святых (вплоть до ХХ века, как у преп. Силуана Афонского). Экология, занимающая все большее место в нашей жизни, напрямую связана с “языческим” отношением к природе, но это вовсе не старый “пантеизм”, как утверждает С. Залыгин (“Экология есть возвращение к пантеизму в ХХ веке после того длительного периода, когда человек был рабом природы и стал потом ее хозяином”). Это – тоже наша русскость, если хотите, это славяно-русское мироощущение, согласно которому человек – часть природы, микрокосм, но одновременно и существо, получившее повеление стать “богом по благодати”.
Таким образом, глубокая правда “язычества” заключается в том, как оно воспринимает окружающий мир, “меньших братьев” человека, природу, вселенную. Жить в гармонии с природой, в согласии с социумом, в преемстве племенных традиций, по-живому воспринимать стихии мира – вовсе не значит изменять христианству. Напротив, все это должно стать частью христианской жизни, ибо религия включает в себя и нравственный кодекс нашего отношения к природе.
Если мы еще глубже заглянем в свою душу, то увидим нашу основополагающую первичную общность. Все мы – прежде всего русские люди, а потом уже православные и атеисты, монархисты и республиканцы, коммунисты и демократы и т.д. и т.п. Забвение этой истины – величайший грех русских людей и прежде всего тех, кто называет себя патриотами, националистами, православными. Не вера сделала нас такими, какие мы есть, а наша русская порода. Да, христианство развило лучшее, что заложено в русской породе, и отказ от него есть духовная измена русскости. Но христианство стало на Руси и в России русским православием. К сожалению, этого нельзя сказать с полной уверенностью про самодержавие и, тем более, нашу государственность вообще. Далеко не всегда они были русскими. Сказанное относится в еще большей степени к советскому периоду нашей истории; “советский патриотизм” при всем желании нельзя назвать русским. А вот демократия (если только это настоящая демократия) может быть русской, как есть английская демократия наряду с французской, немецкой и т.д.
Следует добавить, что только сознание племенного и расового единства дает людям силу преодолеть социальные противоречия между классами, сословиями, кастами и т.д. Причем эта проблема в наибольшей степени касается высших, богатых и влиятельных слоев общества. История дает много примеров того, как аристократия приписывала себе особое происхождение, говорила на чужом языке и т.п. Всегда это кончалось плохо; так же будет и теперь, если по такому пути пойдет современная “элита”. Напротив, задача настоящей национальной элиты – именно пробуждать в себе и других сознание своей русскости.
В современном мифическом пространстве России и даже в сердцах многих наших соплеменников живут мифы о масонском заговоре и мировом правительстве, о сионистской гегемонии, а как их своеобразное дополнение – о необходимости ввести “национальную диктатуру”, осуществлять расовую гигиену и т.п. Ни один из этих мифов не овладел, однако, сознанием и сердцем большинства русских людей. И слава Богу!
Реальное значение, реальную перспективу имеет только один миф – миф о русском человеке. Миф, который требует от нас одного: быть русским всегда, везде и во всем.
Эта мифологическая доминанта нашего времени или овладеет сердцами большинства, и тогда мы разоблачим все заговоры, развеем все наветы, победим всех врагов, найдем русскую государственную форму XXI века, возродим Русское племя. В противном случае мы исчезнем как нация, растворимся в других племенах и расах, станем слугами и рабами новых иноязычных господ, той породой “шоферов и работяг”, в которую хотел превратить нас Гитлер, а сегодня – новые недруги России. Мы должны ясно понимать и всегда помнить, что если мы не станем русскими, то все благие начинания сверху будут бесплодны, обратятся против нас и принесут нам лишь новые беды и испытания. А потому быть русским в наши дни —
- это значит сознавать свою ответственность за все происходящее с русским народом и Россией;
- это значит не жить иллюзией, что кто-то сверху организует нашу борьбу с врагами России;
- это значит иметь в себе силу духа начать возрождение нации с себя.
И это единственный путь к тому, чтобы вернуть все утраченное, восстановить разрушенное, продолжить начатое нашими предками и пращурами. Наконец, только этот подлинно русский миф способен объединить всех русских людей, и помешать такому объединению не сможет никто и ничто. Были бы лишь наше желание и наша готовность начать утверждение своей русскости во всех областях жизни, на всех ее уровнях и при всех обстоятельствах.
1. Цит. по статье С.Н. Булгакова «Расизм и христианство» — сб. «Тайны Израиля» СПб., 1993.
2. «Германский национал-социализм» М., 1994.
3. Иван Бунин «Окаянные дни» М., 1991.
4. «Посев», №1, 1993.
5. В. Малявин «В поисках традиции» — сб. «Восток — Запад» М., 1988.
6. «Третий Всемирный Русский Народный Собор. Россия и русские на пороге XXI века» М., 1996.
7. Л.Н. Гумилев «От Руси до России» СПб., 1992.
8. «Молодая Гвардия» № 5, 1996.
9. А.С. Хомяков «Полное собрание сочинений», т.2, 1900.
10. С.Л. Франк «Духовные основы общества» М., 1992.
11. «Богословские труды», сб.12, 1974.
12. Вяч. Иванов «Родное и вселенское» М., 1994.
13. П. Савицкий «Континент Евразия» М., 1997.
14. О. Платонов «Русская цивилизация» М., 1995.
15. В.Н. Сагатовский «Русская идея: продолжим ли прерванный путь?» СПб., 1994.
16. Мирча Элиаде «Аспекты мифа» М., 1996.
17. он же «Мифы, сновидения, мистерии» М., 1996.
18. Цит. по книге: К.Г. Юнг «Душа и миф» Киев, 1996.