Фердинанд Шиллер
Должны ли философы расходиться во взглядах? {1}
Мы встретились сегодня, чтобы обсудить вопрос, связанный с одним бесспорным фактом. Мы все знаем, что философы склонны к разногласиям даже в большей степени, чем врачи, и, вероятно, каждый из нас готов при случае внести свой вклад в эти разногласия, которыми, как шрамами, покрыто лицо философии. Данный факт нельзя не признать заслуживающим как удивления, так и изучения. Каким образом сложилось и распространилось подобное положение дел, в чем его причина? И можно ли его исправить? Или в самой природе философии есть нечто, что делает разногласия философов неизбежными? Вот грани вопроса, который я хочу обсудить и на который я намерен дать обоснованный утвердительный ответ. Это очень серьезный вопрос, к которому недопустимо относиться легкомысленно. И не только потому, что отмеченный выше факт, на первый взгляд, подрывает всякое доверие к философии, но и потому, что в поисках ответа мы должны углубиться в природу философии и выявить наиболее существенные различия между философией и наукой.
§1
Повторю, что я хотел бы обсудить данный вопрос со всей серьезностью, которой он заслуживает, без всякого намерения добиться победы только по очкам. Поэтому я надеюсь, что никакой жизнерадостный и поверхностный диалектик не попытается свернуть нашу дискуссию под тем предлогом, что я умело выбрал заведомо выигрышную позицию, поскольку в любом случае мое утверждение окажется правильным. Ведь (скажет он) независимо от того, согласятся или не согласятся со мною другие, разойдемся мы во мнениях или нет, все равно получится, что разногласия присущи философии [1]. Но такая диалектическая победа была бы, однако, совершенно недостаточной, потому что она никак не объясняет, почему в философии разногласия нормальны и имеют, можно сказать, универсальный характер, тогда как во всех других дисциплинах они эпизодичны и являются отклонениями от нормы. Поэтому я хочу ab initio [2] взглянуть прямо в лицо этой парадоксальной ситуации и признать, до какой степени она дискредитирует философию. Было бы prima facie [3] вполне уместно спросить, как столько людей, несомненно разумных и расположенных к рассмотрению одних и тех же вопросов, продолжают отвечать на них настолько по-разному, насколько это умеют делать только философы. И как можно считать научной и заслуживающей серьезного внимания дисциплину, специалисты по которой расходятся во взглядах до такой степени, как это делают сегодня философы – и делали в течение последних двух или трех тысячелетий!
В ответ я хотел бы отметить, что именно здесь мы встречаем одно из тех отношений, в которых философия не аналогична науке. Если молчаливо считается само собой разумеющимся, что единодушие специалистов составляет сущность науки, то в таком случае ясно, что философия не может притязать на звание науки. Но, тем нее менее, это отличие от науки вовсе не представляет дефект философии, а может в действительности являться основанием ее славы; может в действительности означать, что именно в этом отношении философия завершает науку и выходит за ее пределы, устремляясь к более высокому идеалу. Если так, то терпимость науки к расхождениям и разногласиям может быть характерной чертой ее превосходства над наукой.
§2
В оправдание этого предположения выясним, прежде всего, как в науках действительно создается необходимая основа для отсутствия разногласий. Какую бы науку мы ни взяли – но не как уже законченную структуру установленных положений, а в ее историческом становлении, как специальный отдел знания, который отмежевался от других разделов ввиду своих особых исследовательских задач, – мы обнаруживаем, что такое отмежевание покоится на процедурах отвлечения (abstractions) и отбора (selections). Именно потому, что каждая наука является «специальной наукой», она выбирает – из всей области возможных исследований – какой-то один специальный аспект и разрабатывает его специальным способом, подходящим для ее специальной цели. Другой же стороной этого специального направления внимания является отвлечение, или абстракция. Каждая наука отворачивается и абстрагируется от всего, что не относится к ее цели. Когда же выдвигаются возражения против этой, по видимости произвольной, но в действительности законной процедуры, – а даже логики лишь недавно начали обращать на нее внимание [4] – каждая наука успокаивает свою совесть надеждой на то, что какая-то другая наука займется тем, чем она пренебрегла. И такие надежды, как правило, не бывают напрасными.
Следует, однако, подчеркнуть, что в рассматриваемой процедуре нет ничего, что гарантировало бы исправление всех упущений. Если существуют отвлечения, которые являются универсальными и совершаются во всех науках, если есть такие аспекты реальности, пренебрежение которыми, опять-таки, универсально, то нет никакой возможности исправить эти упущения в рамках науки. Они или останутся неисправленными, или должна быть создана какая-то другая дисциплина, позволяющая иметь с ними дело.
§3
И вот, я осмелюсь заявить, что такая возможность осуществима. Действительно существуют обширные и важные аспекты реальности, которые находятся вне сферы любой науки и которые поэтому могут быть рассмотрены только философией, если, конечно, представлять ее всесторонне (comprehensively).
Существует, например, великий факт личности (personality) [5]. Это значит, что любой жизненный процесс, имеющий своим центром личность, любое чувство, любое восприятие, любое рассуждение, несмотря на свое общее сходство с такими же процессами в других личностях, имеет индивидуальные особенности. Поведение каждой личности является, строго говоря, откровением ее идиосинкразии [6].
Индивидуальные особенности, однако, оказываются недостойными внимания со стороны науки, а вернее, недосягаемыми для нее. В каждой науке индивидуальные или личностные различия игнорируются благодаря тому, что конструируется стандартизированный воспринимающий и мыслящий наблюдатель (observer), реакции которого рассматриваются как «нормальные». Соответственно, обширные области действительного опыта исчезают из поля зрения или исключаются как «субъективные», с целью сфокусировать внимание на избранных и предпочтительных участках, которые, как считается, подходят для раскрытия объективной реальности. Отсюда следует, что все подлинные данные (data), которые действительно «даны», появляются только в личностном контексте индивидуальной души: они никогда не являются научными «данными», на основании которых строится научная аргументация. Эти последние «данные» – всегда только sumpta [7], извлеченная из данных в настоящем смысле слова, и определяются особыми интересами той или иной науки. Более того, эти избранные «данные» обычно рассматриваются в ослепляющем свете некоторой теоретической интерпретации, которая оказывается в тот момент наиболее модной.
Таким образом, «объективность», о которой идет речь, всегда является искусственной (factitious) и даже фиктивной (fictitious); «миры» различных наук, то есть избранные сферы их интересов и деятельностей, являются на самом деле результатом в высшей степени селективных оценочных суждений. Они, эти «миры», являются в буквальном смысле творениями специальных наук, и материал для их создания извлекается из сырых данных нашего действительного опыта согласно специальной цели каждой науки.
Эта процедура, однако, постоянно пренебрегает главной чертой действительного опыта, который всегда сгруппирован вокруг личного «я» (self), ставшего тем, что оно есть, путем уникального индивидуального развития. Таким образом, вся опытная (experienced) реальность возникает в личностном контексте и является эгоцентричной, причем каждое «я» более или менее отличается от любого другого «я» [8]; факт, в котором мы убеждаемся, когда имеем дело с другими «я».
§4
Может сложиться впечатление, что научная процедура просто абстрагируется от указанных различий и отказывается их рассматривать. Со времен Платона философы постоянно утверждали или предполагали, что все индивидуальное безразлично науке {2}. Она озабочена только универсальным [9], с целью классификации по «родам» («kinds»), каждому из которых соответствует своя «сущность» («essence»). Целью науки является установление «законов» и «универсалий»; «частности» же только «подчиняются» им, служат «примером» (exemplify). Таким образом, различия между частностями (particulars) если и не отрицаются прямо, то принимаются за нечто, не имеющее отношения к целям науки, и потому игнорируются как таковые. Только благодаря этому предположению наука способна конструировать общий мир межличностных связей, или «объективную реальность», в изучении которой объединяются различные наблюдатели.
Но это предположение является ничем иным, как фикцией; причем фикцией, реальная функция и цель которой была понята совершенно неверно. Несомненно, что наука использует формулы, которые тщательно очищены от указаний на конкретный момент времени и конкретное место, а также на те частные наблюдения, из которых и составляются научные «законы». Но причина этого вовсе не в том (как обычно считают философы), что частный случай не заслуживает научного внимания или что наука неспособна его уловить. Наука занимается именно тем, что предсказывает индивидуальные случаи, и научные «истины» оцениваются по успешности таких предсказаний [10]. Астроном не более озабочен «затмениями вообще», чем врач (pace [11] Аристотель {3}) озабочен «человеком вообще», а не лечением индивидуального пациента. И тот, и другой используют общие правила при рассмотрении частных случаев. С другой стороны, ни один случай не может быть настолько индивидуальным, что его нельзя положить в основание общего закона. Зависит исключительно от нас, от нашего отношения к индивидуальным случаям, будем ли мы рассматривать любой комплекс «частностей» именно как пример еще не установленного закона; ибо наше воображение может легко дополнить самое уникальное и аномальное событие призрачными «попутчиками» (companions), чтобы образовать из них некий общий «род».
Единственная причина для видимого абстрагирования от индивидуальных особенностей тех или иных событий (cases) заключается только в пылком стремлении к общей формуле, которая может быть обобщена (universalized) и не ограничена событиями, имевшими место в частном случае. Иначе говоря, «закон» должен быть освобожден от своего исторического контекста просто потому, что требуется использовать его в других частных случаях с их собственным историческим контекстом. Таким образом, абстрагирование от «частностей» совершается с единственным намерением – расширить применимость «закона».
Поэтому логично предположить, что и абстрагирование от личности имеет в науках аналогичный смысл и исполняет аналогичную функцию. Это абстрагирование совершается с целью устранить или, по крайней мере, смазать досадное расхождение между теми разнообразными индивидуальными способами восприятия мира, которые являются весьма неприятными препятствиями для расчёта и предсказания личностных реакций; и уже одно успешное, пусть и не совершенное, достижение этой цели оправдывает абстрагирование. Оно достаточно успешно, чтобы позволить нам говорить о неком «общем» для всех личностей мире; достаточно успешно, чтобы скрыть истинную природу мира, по крайней мере, от подавляющего большинства. Но углубленный анализ в конечном счете показывает, что «общий» мир – это артефакт, искусственная конструкция и, по существу, фикция. Эта фикция конструируется путем исключения из бесконечного множества миров личностного опыта – бесконечного множества моментов (items), которые просто различны и не могут быть общим достоянием этих миров. Такие моменты не поддаются подсчету и потому не принимаются в расчет. Отвергнув их, науки могут радостно исследовать остаток реальности, который они называют «общим», и устанавливать «законы», которые верны всегда и везде, во всей «вселенной» (universally). Всё это очень удобно, выгодно и разумно с практической точки зрения (pragmatically).
Но я буду настаивать, что все это, тем не менее, абстракция; и что все это – далеко не вся правда. Даже после того, как науки изрядно потрудились и рассказали нам, что такое истина с их точки зрения (а точнее, с нескольких точек зрения), они оставляют нас с великой нерешенной проблемой, проблемой Целого (Whole). Никакого решения этой проблемы они предложить не могут, потому что их процедура в целом состоит именно в том, чтобы расчленять данную им реальность, отбирая только такие части, которые кажутся им имеющими значение (relevant) для специальных целей той или иной науки. Поэтому с определенной точки зрения окончательным итогом научного взгляда на реальность является не космос, а хаос, или скопление наук, каждая из которых рассматривает различные аспекты Целого, изучает свои особые «факты», расходясь, в результате, от исходной данности в различных направлениях. Космический пазл разрезан на части. Шалтай-Болтай [12] эффективно расчленен, и поскольку речь идет о специальных науках, никакая наука не может притязать на то, чтобы восстановить его. Поэтому совершенно бесплодно и глубоко ошибочно с методической точки зрения спорить о том, можно ли лучше понять Целое в терминах геометрии, физики или психологии, и спрашивать, является ли Бог (если использовать это слово к качестве имени Целого) в большей степени математиком, физиком, психологом или даже юмористом [13]. Для того, чтобы справиться с проблемой целого, нужна новая дисциплина, использующая новый метод и ставящая новую цель.
§5
Конечно, такая дисциплина есть и всегда была, хотя ее функции не всегда понимались правильно. Ее традиционное имя – Философия [14], и ее честолюбивая цель в том и состоит, чтобы снова собрать Шалтая-Болтая, причем в новом, преображенном виде, то есть спаять открытия науки в гармоническую (но пока гипотетическую) картину космоса. Другими словами, Философия, и только она одна, учитывает все данные, и ничто нельзя признать не относящимся к ее всеобъемлющей цели – конечно, кроме (и это исключение имеет принципиальный характер) таких научных деталей, которые без всякого риска можно считать безразличными, ничего не дающими для понимания смысла реальности.
Отсюда сразу же следует, что Философия не имеет права прибегать к абстрагированию. Скорее, она должна разрушить (undo) произвольные абстракции, созданные наукой, и возместить весь ущерб, который они принесли. В первую очередь это относится к научному абстрагированию от личности. Для Философии недопустимо игнорировать личность; эта последняя – факт, которым Философия никоим образом не должна проглядеть. Ибо в невнимании к личности – корень подспудных навязчивых идей (obsessions), которые так затрудняют рациональные дискуссии в Философии. Также и в обычной жизни встречаются люди, с которыми невозможен рациональный разговор, потому что они одержимы сексом (и воспринимают всё sens. obs. [15]); есть они и среди философов. Одержимость сексом господствует над Фрейдом; одержимость механизмом – над Уотсоном [16]; с другой стороны (по крайней мере, до последнего времени), «правоверные» философы были настолько одержимы «Абсолютом», что они никогда не замечали, насколько пустыми и фатальными для человеческого знания были объяснения, которые давались «во имя Абсолюта». Таким образом, личность оказывается наиболее важным фактом, заслуживающим в Философии самого почетного места. Это, по-видимому, единственный факт, способный стать объединяющим принципом, который может так соединить и упорядочить результаты специальных наук, что в его свете они предстанут гармоническим целым.
С учетом сказанного Философия всегда по праву претендовала на то, чтобы иметь дело с бытием в его целостности, существование которой она обычно считала чем-то само собой разумеющимся и которую она стремилась представить в сжатом (synoptic) виде.
Вот те соображения, на основании которых личность заслуживает право голоса и философское признание. Она бесспорно относится к числу первичных фактов, которые следует принять во внимание, и то обстоятельство, что в прошлом дело обстояло иначе, является только дополнительным мотивом для того, чтобы изменить отношение к личности. Сделав это, мы сможем убедиться, что с исторической точки зрения именно личностный фактор служил источником принципов синтеза в различных философских учениях. Историки философии – будучи в своем большинстве педантичными немцами – долго и серьезно трудились над тем, чтобы представить калейдоскоп философских учений в виде последовательного логического развития, в процессе которого каждый последующий философ изучал всех своих предполагаемых предшественников [17]. Но реальные факты были значительно романтичнее, чем подобные историко-философские романы (romances). В действительности каждое философское учение было отпрыском, и притом законным, личностных особенностей его автора, так что история и психология творца данного учения имела куда большее значения для его развития, чем der Gang der Sache selbst [18]. Во всех тех случаях, когда существует возможность реконструировать психологическую историю того или иного философа, мы получаем ясно свидетельство правильности такого взгляда (aperçu). И причиной того. что столько философских учений остаются непроницаемой тайной, заключается именно в том, что мы не можем реконструировать психологию их авторов.
Очень часто в этом виноваты мы сами. Философы – публика не слишком любопытная. Молчаливая договоренность не позволяет степенной профессуре спрашивать других философов, пока те живы, о том, что они, собственно, хотят сказать, или почему, ради всего святого, они написали то, что написали. Философы выжидают, пока их коллега отойдет в лучший мир и уже не сможет разъяснить свою точку зрения, – и только тогда начинают разгадывать оставленные им загадки. Они запасают их так, будто сушат сено: профессорский корм, который служит безвредной лекторской жвачкой. Я позволяю себе подобные выражения, потому что меня нисколько не привлекает перспектива подкармливать после своей кончины склонных к паразитизму историков философии! Ведь именно тогда они получат возможность спекулировать – безопасно, бесконечно и бесплодно – о том, что мог иметь в виду покойный; и даже о том, что он был должен иметь в виду, поскольку уже не существует опасности, что он огорчит их, сказав о том, что он действительно имеет в виду. Кроме того, они могут заявить, что подобные спекуляции служат лучшим способом тренировки ума. Без всяких помех со стороны покойного философа они могут установить логическую связь его учения с доктринами, о которых он, возможно, никогда не слыхал, и каталогизировать не без самодовольства его логические ляпсусы, не заботясь о их психологическом происхождении. В итоге философские учения представляются чем-то внутренне бессвязным. Рассматриваемые как некие вневременные системы, абстрагированные от личности, в которой они укоренены и в которой происходил их рост, эти учения выглядят крайне несовершенными, более того – невразумительными.
При таком подходе нет ни одного внутренне самосогласованного философского учения, буквально ни одного. Нет ни одного вполне ясного и понятного, такого, которое не казалось бы спорным и погруженным в туман. Но критику эти учений не приходит в голову, что его метод порочен. Действительные связи внутри философской системы, которую он критикует, могут быть скорее психологическими и эстетическими, чем логическими; на систему Философии лучше всего смотреть как на своего рода поэзию, и притом часто лирическую поэзию! Тем не менее, критик настаивает на том, чтобы смотреть на систему извне, как на логическую структуру, а не психологический процесс, охватывающий всю жизнь философа. И потому критик теряет или выбрасывает ключ к пониманию философии.
Итак, мы видим, что Философия не может исполнить свою приоритетную задачу объединения всего опыта, не включив в свой синтез все индивидуальные особенности, все личностные факторы, с которыми связана ее история, которая в противном случае так и останется непонятной.
§6
Из сказанного вытекают два следствия. Во-первых, любое единство, к которому может стремится Философия, должно быть толерантным и эластичным, способным предоставить место для всех персональных различий, не разваливаясь при этом на части. А потому должны быть поставлены под сомнение все философские методы, которые являются догматичными, авторитарными и нетерпимыми; напротив, предпочтение следует отдавать более свободным и гибким методам, оставляющим самый широкий простор для индивидуальных различий и предпочтений. Методам, которые уместно назвать прагматичными.
Во-вторых, персональные философские учения, которые, по-видимому, одни имеют какое-либо логическое оправдание, являются неизбежно различными. Но отсюда не следует, что их различие окажется беспредельным, лишенным меры, не допускающим никакой классификации этих учений. Скорее можно ожидать, что они группируются в естественные классы, члены которых обнаруживают существенное сходство и отчетливо отличаются от членов других классов.
Именно таким и является действительное состояние дело в истории Философии. Фундаментальные типы, определяющие ее многообразие, великие проблемы, вызывающие разногласия среди философов, очень устойчивы и выражаются, из поколения в поколение, в различных учениях. Бесконечная, ни к чему не ведущая свара между ними именно с тем и связана, что до сих пор ни одна из сторон не пыталась проникнуть в психологическую сердцевину убеждений своих противников. Если бы все философы делали это, бросали хотя бы беглый взгляд на внутреннюю организацию и внутреннюю гармонию взглядов своих противников, они могли бы понять, почему традиционные философского спора были до сих пор так неэффективны. Поэтому более мудро признать различия философских учений, чем пытаться сгладить их и уложить в прокрустово ложе единственной, жесткой и абсолютной схемы развития.
§7
Но, конечно, совсем другой вопрос: следует ли из того факта, что философы должны расходиться во взглядах, также и то, что они должны расходиться до такой степени, как это обычно бывает? Признаюсь, что я так не думаю: мне кажется, что в резкости и бесплодности философской полемики виноваты сами философы. Дело в том, что философы – народ особый, превосходящий обычных людей не только глубиной своей мысли, но и странностями своих идиосинкразий. Возможно, что чувствуя это, они считают необходимым маскировать свои личностные особенности. А потому, начиная строить свои системы, они обычно скрывают свою конечную цель и вообще заметают свои следы. Настолько, насколько это вообще возможно, они не раскрывают тот путь, идя по которому, они пришли к своим выводам. Логическая последовательность философской системы никогда не выражает ее внутреннюю психологическую связность; последнюю приходится извлекать, с большим трудом и весьма неполно, в течение многих лет после смерти создателя системы, из неопубликованных отрывков и заметок, писем и черновых набросков, если они случайно избежали уничтожения.
Таким образом, когда два философа вступают в полемику, они едва ли когда-либо понимают друг друга. Они едва ли когда-либо пытаются понять друг друга. Они так долго высиживали и пережевывали свои уединенные мысли и свои специфические интерпретации прочитанных книг, что почти утратили способность устанавливать контакт с умом другого живого мыслителя. Они избегают такого контакта. Поэтому ни один из них никогда не выкладывает все карты на стол и даже не держит их в руках. Свои лучшие козыри философы обычно прячут в рукав!
Вероятно, по той же причине оба спорщика стараются изобрести свой собственный технический язык, который далеко расходится с нормальным словоупотреблением и к которому они не составляют никакого словаря. Притом они даже непоследовательны в использовании этого языка и часто переходят на обычный диалект. В итоге они усугубляют взаимное непонимание и сражаются с призраками.
Дальнейшим препятствием для плодотворных дискуссий в философии является странный этикет, который, по-видимому, запрещает спрашивать философа – пока он еще жив – о том, что же он, собственно, хочет сказать. Иногда это табу может быть связано с благоговейным страхом, вызываемым характером философа, – а не просто с той куда большей свободой спекуляций, которой в полной мере наслаждаются его комментаторы, когда их предмет надежно похоронен и не может воскреснуть и разразиться упреками, подобными тем, которыми Кант осыпал Фихте [19]. Благодаря этому табу сохранили свою живучесть многие неразрешимые вопросы и бесконечные препирательства, которые наполняют книги по истории философии, но которым можно было бы сразу положить конец, просто задав живым философам несколько пытливых вопросов.
§8
С другой стороны, если бы можно было устранить указанные дефекты, с Философии, на мой взгляд, было бы снято самое тяжелое обвинение, которое ей предъявляется, – в безмерно тёмном характере философских писаний. Непонятность (obscurity) многих философов печально известна и бесспорна, но ее можно понять как своего рода защитную реакцию. Они пишут темно, чтобы заслужить уважение в академических кругах, где не решаются критиковать то, что не понимают. Они пишут темно также и для того, чтобы их не уличили во лжи.
Но великие философские проблемы сами по себе не являются принципиально тёмными, непонятными. Они могут быть сформулированы вполне просто и понятно, так что их жизненная важность станет ясна даже самому обычному человеку.
Таким образом, теоретически, эти проблемы могли бы обсуждаться открыто, плодотворно, эффективно; споры о них могли бы быть в значительной степени улажены. Я убежден, что наши университеты заслуживают серьезного обвинения в том, что их философские факультеты делают так ничтожно мало для улаживания философских разногласий.
Сегодня Философия острее всего нуждается в проведении основательных и систематических дискуссий о своих великих проблемах между различными типами философов (а не между философскими школами!). Ведущие участники этих дискуссий должны отбираться не за их дряхлость и именитость, а за широту взглядов, интеллектуальную честность и самообладание (good temper). Я уверен, что они смогут рассеять большинство сомнений, оскорбительных для репутации Философии, причем сделать это значительно раньше, чем за время от пяти до десяти лет, которое проф. Э. А. Бёрт {4}считает необходимым для установления между философами взаимопонимания в случае наличия «доброй воли и крайней выдержки» у спорящих сторон. Что же касается немногих проблем, которые – вроде столкновения между оптимизмом и пессимизмом – слишком жизненно важны и слишком глубоко задевают личность, чтобы можно было разделаться с ними без особого труда, то для таких проблем можно было бы, по крайней мере, прояснить причину расхождений и согласиться не соглашаться (agree to differ). И разве такая договоренность не была бы заметным шагом вперед?
«Гуманистический прагматизм» Фердинанда Шиллер с точки зрения
национал-персонализма
(послесловие переводчика)
Британский философ Фердинанд Шиллер (полное имя: Фердинанд Каннинг Скотт Шиллер) (1864– 1937) родился в городке Альтона в немецкой области Гольштейн (Holstein), которая издавна называлась по-русски Голштинией. Здесь, в Голштинии, родился в 1728 г. внук Петра Великого, злополучный Петр III, русский император в течение первой половины 1762 г., свергнутый с престола, а затем убитый русскими пособниками чистокровной немки, ставшей известной как Екатерина Великая.
Судьба Фердинанда Шиллера была счастливее, хотя он еще в детстве покинул родину и получил школьное, а затем университетское образование в Англии; «вторую родину» подыскал для него отец, чья торговая деятельность протекала главным образом в Калькутте. Его сын (а точнее, один из трех сыновей) Фердинанд стал, однако, не купцом, а философом; более того, наряду с американцем Уильямом Джеймсом, основателем нового философского направления – прагматизма. Впрочем, сам Ф. Шиллер предпочитал другое название – гуманизм.
Хотя англоязычная «Википедия» утверждает, что после смерти Фердинанда Шиллера его произведения «были практически забыты», с этим утверждением трудно согласиться. Думаю, оно определяется с двумя основными факторами.
Во-первых, англичане и до сих пор весьма расположены (хотя не говорят об этом с былой откровенностью) различать «своих» и «чужих», особенно, если «чужим» является (пусть только по происхождению) немец. Происхождение (и национальное, и социальное) было и остается для англичан фактором величайшей важности; отсюда, например, столь же упорные, как и смехотворные попытки «доказать», что за «подставной» фигурой актеришки Шекспира скрывался тот или иной чистокровный аристократ, вроде Ф. Бэкона.
Во-вторых, сам Ф. Шиллер обострял ситуацию тем, что резко критиковал то философское направление, к которому тяготеет не склонный к метафизике британский ум, – логический позитивизм. Культовой фигурой последнего был лорд Бертран Рассел (1872–1970), философские взгляды которого Фердинанд Шиллер подвергал критике с изрядной долей иронии.
К сказанному нельзя не добавить, что философское творчество Ф. Шиллера не предано забвению в современной России: в 2003 г. вышел содержательный сборник его статей позднего периода жизни [1]. Мне лично бросилось в глаза лишь одно явное упущение. В сборнике напечатана статья «Должны ли прагматисты не соглашаться между собой?», которая является ответом на критический отзыв одного из основателей семиотики Чарльза Морриса о статье Шиллера «Должны ли философы не соглашаться между собой» (курсив в названиях статей мой – Н. И.). Ясно, что логика требует, чтобы читатель мог познакомиться с этой более общей работой, без которого не слишком понятна полемика, высказанная в работе более честной. Да и без этой полемики статья «Must philosophers disagree?» является одной из тех статей Фердинанда Шиллера, которые выражают саму суть его версии прагматизма. Неслучайно название этой статьи он сделал и названием своего сборника, изданного незадолго до смерти [2].
***
Прежде чем кратко сформулировать те причины, которые побудили меня включить перевод статьи Шиллера в «Русское самосознание», поясню, почему я предпочел перевести название статьи «Must philosophers disagree?» не буквально, как поступил с аналогичным названием московский переводчик. Мне кажется, что признание права философов «не соглашаться друг с другом» по существу тривиально, так как практически невозможно соглашаться друг с другом всегда и во всем, даже если речь идет о единомышленниках. Напротив, выражение «расходиться во взглядах» уместно употреблять именно там, где речь идет о проблемах принципиального мировоззренческого характера. Соглашусь, впрочем, что суть дела все-таки не в названии статьи, а в ее содержании.
Я не буду, конечно, повторять это содержание даже в сжатом виде, поскольку статья написана замечательно ясно, и эту ясность я старался максимально сохранить в переводе. Теперь же мне хотелось бы оценить статью Шиллера с точки зрения той философской концепции, которую я назвал национал-персонализмом и в которой вижу не столько свое собственное достижение, сколько квинтэссенцию взглядов, высказанных классиками русской философии. Взглядов, которые я попытался просто договорить до конца.
Прежде всего, необходимо понять, что не существует никакого общего для всех людей мира, то есть мира, внутри которого они располагаются подобно посуде в буфете. Такой взгляд имеет определенные практические удобства, но удобства в конечном счете мнимые, не способные выдержать серьезные испытания, когда со всей силой заявляет о себе личностный характер наших знаний о мире. Мы не просто смотрим по-разному на один и тот же «объективный» мир, но живем в разных мирах – разных уже потому, что каждый человек принимает участие в создании своего мира, сочетающего в себе как объективные, так и субъективные элементы. И такие миры рано или поздно приходят в столкновение, если между творцами этих миров не достигнуто должное взаимопонимание. Причем в основе этого взаимопонимания должно лежать уважение человека к человеку, признание (если использовать ставший с некоторых пор модным термин Гегеля) в каждом человеке, обладающем своим мировоззрением, достоинства свободно-разумной личности. Ибо не является полноценной личностью тот, у кого нет собственного мировоззрения, а потому de facto нет и своего мира. Безличный человек – лишь рупор чужих мировоззрений, приживалка в чужих мирах.
Но только ли в личности дело? В гуманизме Ф. Шиллера – только в ней одной. В этом плане он назвал свое философское учение вполне адекватно, ибо гуманизм по идее охватывает всех людей (omnes homines), заслуживающих «звание личности» если не актуально, то потенциально, «в развитии». Нетрудно, однако, разглядеть заключенные в таком взгляде проблемы; назовем сейчас только основную. Тезис «сколько людей, столько и миров» делает задачу взаимопонимания практически неразрешимой. Охватить все человечество «взаимопониманием» можно только в мечтах; поэтому обычно за «человечество» выдается лишь какая-то его часть; так поступил, например, Ф. М. Достоевский, долго рассуждавший в знаменитой «пушкинской речи» о русской «всечеловечности», но в конце концов проговорившийся, что он призывает «ко всеобщему общечеловеческому воссоединению со всеми племенами великого арийского рода» [3: 457]. У «гуманистов» иного рода заботы о «человечестве» сосредоточены, напротив, на всяческих «меньшинствах», включая и те, в которых осталось очень немного человеческого. Можно добавить, что хитрит, сознательно или безотчетно, и сам Ф. К. С. Шиллер, сведя проблему взаимопонимания к диалогу философов.
Иначе смотрит на дело национал-персонализм, согласно которому человек сочетает в себе личностное начало с началом национальным. По своей чисто философской сути мы имеем здесь сочетание двух основных модальностей человеческого существования: заданного и данного. То, каким образом эти модальности дополняют друг друга, можно пояснить на примере творческой деятельности человека. Сразу уточню: строго говоря, деятельность человека именно в качестве человека (а не просто живого организма) потому и имеет существенно творческий характер, что представляет двуединство задания и данности. При этом задание, или, лучше сказать, творческий замысел «вынашивается» именно личностью, свободной по определению [4]. Действительно, замысел может быть подлинно творческим, или оригинальным, лишь в случае свободного творца; безличный, внутренне несвободный человек – всегда раб вторичных, по сути банальных замыслов, нередко скрываемых под маской мнимой новизны, а всего эффектнее – под маской «творения из ничего». Хотя эта последняя маска прямо указывает на главного врага творчества, на нигилизм.
Но для подлинного творчества мало одного замысла, даже действительно оригинального, берущего начало (origo) в личности творца. Замысел требует осуществления. Есть люди, переполненные оригинальными замыслами, способные поставить множество еще не решенных задач, которые, однако, так и останутся не решенными или будут решены другими. Теми, кто, кроме способности ставить высокие цели, обладает и данными для их достижения. Эти данные обычно называются талантом. Мы привыкли и талант приписывать личности, но это опровергают даже ходячие выражения: этот человек наделен талантом, Бог дал ему талант, он по природе талантлив, то есть талант как таковой не создается личным усилием, актом личной свободной воли. Но человеку, кроме личности, присуща и национальность, или народность (которая есть не что иное, как человеческая природа). Именно национальность является субстанцией таланта, подобно тому, как личность – субъект замыслов.
Поясним это культурно-историческим примером, на мой взгляд, бесспорным. Пожалуй, нет на земле более талантливого, одаренного (обратите внимание на это слово) народа, чем немецкий народ. Немецкая философия, немецкая поэзия, немецкая музыка, взятые в целом, не имеют себе равных. Исключительно высок и ранг немецкой науки, как в ее естественнонаучной, так и в ее историко-филологической отрасли. Но даже в этой культуре есть явный и притом далеко не второстепенный пробел: немецкая художественная проза, немецкий роман – явно уступают и английской, и французской, и русской словесности. У немцев не было ни своего Диккенса, ни своего Флобера, ни своего Льва Толстого.
Конечно, из этого правила есть исключения, хотя тоже не слишком выдающиеся; вряд ли можно поставить, скажем, Амадея Гофмана в один ряд с только что названными писателями. Но если даже припомнить более убедительное имя – оно будет именно исключением из правила. Причем надо ясно понимать: за исключением стоит личность, а за правилом – национальность.
Но тогда и проблема согласования различных «картин мира» (а на деле – различных миров, во всей полноте их жизненного содержания) получает принципиально иное освещение, чем в чисто персоналистическом «гуманизме» Фердинанда Шиллера. Прежде всего, речь должна идти о мирах, создаваемых представителями одного народа, людьми одной национальности. Среди важнейших предпосылок взаимопонимания мы находим здесь общий язык – но далеко не только язык. Еще важнее общность или, по крайней мере, близость, созвучие талантов, данных определенному народу; талантов, как правило, связанных с языком, но не сводимых к нему. Из этой общности природных талантов (а все таланты по существу природны) должна вырасти подлинная национальная солидарность; солидарность на деле, а не только на словах. Солидарность, которая мобилизует нацию, в случае необходимости, на борьбу за свой духовный тип; ведь симфония талантов образует духовную общность, которая не а аморфна, а типична.
При этом, конечно, фактор личности никоим образом не должен подавляться фактором национальности; необходимо только умерять его неоправданные притязания на господство личности над человеком. Ибо именно человек – по замыслу его Творца – должен быть благоразумным хозяином и своей личности, и своей национальности, должен стремиться к их гармонии, ибо это его человеческая гармония. И в этом – великая правда гуманизма, понятая Фердинандом Шиллером лишь отчасти.
[1] Шиллер Ф. Наши человеческие истины. – М.: Московская школа политических исследований, 2003. – 344 с.
[2] Schiller F. K. S. Must philosophers disagree? – London, 1934. – 359 p.
[3] Достоевский Ф. М. Собрание сочинений в десяти томах. Т. 10. – М.: «Художественная литература», 1958. – 662 с.
[4] В русской философии первым ясно дал, по-видимому, И. В. Киреевский, охарактеризовав «разумно-свободную личность» как «единственную существенность бытия».
Примечания автора (в фигурных скобках)
1. Из «Дополнительного тома» трудов Аристотелевского Общества за 1933 г. От переводчика: Аристотелевское Общество (полное название «Аристотелевское Общество Систематического Исследования Философии») было основано в Лондоне в 1880 г. и действует до сих пор.
2. См. «Теэтет», 209. От переводчика: в этом диалоге Платон вкладывает в уста Сократа критику представления о том, что истинное знание является знанием «отличительных признаков» вещей.
3. См. «Риторику», 1,2. От переводчика: во второй главе первой книги «Риторики» Аристотель утверждает, что «ни одно искусство не рассматривает частных случаев», и приводит в качестве примера медицину.
4. См. «Философские публикации» (Publications in Philosophy, vol.1, p.92, 1932) Тихоокеанского колледжа (College of the Pacific). От переводчика: Эдвин Артур Бёрт (E. A. Burtt (1892 –1989)) – крупный американский философ, автор ряда книг по философии науки и философии религии (Wikipedia).
Примечания переводчика (в квадратных скобках)
1. Диалектик, о котором говорит Ф. К. С. Шиллер, рассуждает, очевидно, следующим образом. Шиллер заявляет, что утверждение «все философы разногласят» верно. Тогда, если с ним соглашаются, то тем самым признают его правоту. Но он прав и тогда, когда с ним не соглашаются, ибо именно это он утверждает. Впрочем, другой диалектик скажет, что из всего это вытекает не правота Шиллера, а то, что его позиция заключает в себе логический парадокс, в определенной степени аналогичный известному еще в древности «парадоксу лжеца».
2. ab initio (лат.) – с самого начала.
3. prima facie (лат.) – прежде всего; на первый взгляд.
4. Это замечание автора не совсем понятно. Например, о значении отвлечения (abstraction) в научных исследованиях совершенно ясно писал еще Джон Стюарт Милль (1806-1873) в своей знаменитой «Системе логики». См., в частности, главу «Отвлечение, или образование понятий» в русском переводе В. Н. Ивановского (М., 1914, с. 590 и далее).
5. Было бы более точно переводить «the great fact of personality» как «великий факт личностного бытия», но для всего дальнейшего это не имеет принципиального значения.
6. У автора понятия индивидуальной особенности и идиосинкразии, как, прочем, индивидуальности и личности, выступают фактически как синонимы.
7. «Выборка» (от лат. sumo – брать, собирать).
8. Конечно, не «более или менее», а принципиально, по существу; см. послесловие к публикации.
9. Проще (и точнее) сказать – общим.
10. Классическим примером является теоретическое предсказание существования планеты Нептун, подтвержденное (верифицированное) в 1846 г.
11. Не в обиду Аристотелю (лат.).
12. Шалтай-Болтай (Humpty-Dumpty) – персонаж многих английских стихов для детей. Наиболее известен у нас по переводу С. Маршака: Шалтай-Болтай сидел на стене, // Шалтай-Болтай свалился во сне. // Вся королевская конница, вся королевская рать // Не может Шалтая, не может Болтая,// Шалтая-Болтая, Болтая-Шалтая, Шалтая-Болтая собрать!
13. Фраза «Бог – юморист» приписывается сегодня разным лицам, у которых, однако, Фердинанд Шиллер вряд ли мог ее заимствовать. Возможно, его слова восходят к афоризму Оскара Уайльда (1854-1900): «В храме все должны быть серьезны, кроме того, кто является предметом культа».
14. Шиллер пишет это слово то со строчной, то с заглавной буквы. См. пояснение в послесловии переводчика.
15. Sens. obs. (сокращенно от sensu obsceno) – в непристойном смысле (лат.).
16. Имеется в виду Джон Уотсон (Watson) (1878-1958) – американский психолог, основоположник бихевиоризма, согласно которому «предметом психологии является поведение», а внутренний мир живых существ (психика) изучению не подлежит.
17. Речь идет, конечно, только о выдающихся или, по крайней мере, достаточно известных философах.
18. Ход самих вещей (нем.), то есть логическое саморазвитие философских идей (намек на историко-философскую концепцию Гегеля).
19. Отношение престарелого Канта (1724-1804) к взглядам молодого Фихте (1762-1814) было неоднозначным. В письме, написанном к Фихте в декабре 1797 г., он отмечает его «прекрасный талант», но августе 1799 г. помещает в одной из газет заявление, в котором признаёт «наукоучение Фихте совершенно несостоятельной системой». См. подробнее: Кант И. Трактаты и письма. – М.: «Наука», 1980. – стр. 610, 625 и др.