В России надо жить долго…в России надо умереть… – чтобы тебя оценили.
Только Россия здесь не причем. Причем – мы сами. Сам о себе знаю, что и оценил, и понял «Чтения о русской поэзии» Н. И. Калягина далеко не достаточно. Восхищали безупречный русский язык, ясность и предметность характеристик, психологическая тонкость, гармоническое сочетание пафоса и иронии. Все было выстраданным, но не вымученным, во всем узнавалась многолетняя, но не стареющая с годами любовь.
Долго не понимал одного – идеи «Чтений», их высшей цели, «того, ради чего», по Аристотелю.
Сначала казалось все ясно: задача автора в том, чтобы показать значение Православия для русской поэзии, а через нее – для всей русской культуры, да и для русской истории, потому что она неизменно присутствует в «Чтениях» в качестве фона и больше, чем фона: все подлинно русские поэты в той или иной степени деятели русской истории.
Постепенно, однако, ощущалось все сильнее отличие «Чтений» от нравоучительных изысканий на тему «х и Православие», где вместо х можно подставлять имя почти любого поэта и писателя. То, что «установка» Николая Ивановича существенно глубже, особенно ясно почувствовалось в его докладе об Аполлоне Григорьеве, прочитанном в Русском философском обществе в год 175-летия этого, пожалуй, самого непонятого русского гения. Мне вообще показалось тогда, что личность «последнего романтика» в чем-то очень важном конгениальна личности самого докладчика. Замечу, кстати, что пять первых чтений Н. И. были впервые прочитаны в РФО и опубликованы в журнале общества «Русское самосознание».
Какое-то время стало казаться, что цель «Чтений», пусть безотчетная, в том и состоит, чтобы увлечь слушателей и читателей своей беззаветной любовью к русской поэзии. Ведь, как сказал кто-то из немецких романтиков, духовный огонь загорается от другого духовного огня. А любовь, настоящая любовь, и есть самый чистый духовный огонь. По крайней мере, во мне этот огонь зажег именно Н. И. – когда в 1998 г. я приступил к «Трагедии русской философии», я уже не представлял разговор о русской философии без обращения к ее старшей сестре – русской поэзии.
Наконец, третий шаг к пониманию «Чтений» (без отрицания двух первых шагов) мне удалось совершить сравнительно недавно, когда я стал, наконец, читать то, что ранее только слушал, – и прочитал чтение об Иване Андреевиче Крылове. Сначала я отнесся с определенным недоверием к утверждению Н. И., что «множеству русских людей Крылов помог найти кратчайшую дорогу к себе, к своей заповедной русскости». Может быть, в отношении нашего великого баснописца здесь налицо определенное преувеличение, впрочем, не такое уж и большое. Но почитав и подумав, я, кажется, понял, что Н. И. пытался сделать именно это: найти и выразить заповедную русскость. Для того и существует, в первую очередь, язык русской поэзии, как, впрочем, и русской философии. Но это уже тема особого разговора.
Н. И. Калягин умер, то есть перешел в вечность, где наше понимание и наше признание ему, скорее всего, не слишком нужны. Но они необходимым нам самим. Представляю, как могло бы измениться преподавание русской литературы, если бы «Чтения» стали бы пособием для школ и вузов. Тогда стал бы понят настоящий смысл поэтического призыва:
Да чисто русская Россия
Пред нами явится видней!
Конечно, Россия многолика. Но среди ее ликов есть ведь и русский лик. Николай Калягин был одним из тех избранных, которым удалось приподнять «наброшенное веком покрывало», увидеть этот лик и оставить ясное свидетельство увиденного. Все остальное зависит от нас.
Николай Ильин